Николай Гарин - Оула

Поднялись на обширное крыльцо с подиумом из многочисленных ступенек с трех сторон, бледными, понурыми флагами и обязательным на фронтоне портретом все того же усатого, который хитро щурился в раме под стеклом.

Быстро светало. Ждали долго. Конвоиры курили. Оула стоял лицом к щелястой бревенчатой стене. За зиму птички повытаскивали паклю между бревен, и кое-где в щель можно было просунуть ладонь. Откуда-то справа пахнуло свежим хлебом и тут же остро заныло в желудке. Оула вспомнил, что почти сутки не ел.

Крыльцо оживлялось. Постанывали дощатые ступени. Поскрипывали утренние голоса, то властные, громкие, то кроткие, сдержанные. Все чаще мягко и пружинисто хлопала входная, лохматая дверь, неаккуратно оббитая войлоком. Крыши бараков оранжево засветились. Небо стало прозрачным и нежным.

Кто-то строго заговорил с конвоем, и через минуту его повели обратно с крыльца, но уже в другую сторону. Опять проволочный забор, калитка, часовой под деревянным грибом. Еще одна группа бараков, таких же длинных, угрюмых. Солнце перелезло, наконец-то, через частокол забора и залило все вокруг золотистым светом. Оула шел и смотрел на свою тень, сломанную пополам, как и тени конвоиров. Фиолетовые, длинные, тонкие ноги как ножницы бесшумно стригли на снегу что-то невидимое, а волнистые голова, туловище и руки плавно скользили по бревенчатой стене барака.

Ему хотелось обернуться и подставить лицо ласковым лучам, но конвой мог расценить это как провокацию к самостоятельным действиям…

У сколоченного из досок тамбура одного из бараков остановились.

— Вот, Контуженный, твоя хата, — один из конвоиров близко подошел к Оула и, пристально глядя в глаза, тихо добавил: — Забейся в щель и носа не высовывай. Тебя будут искать по всей зоне, особенно по ночам…

— Спа-сибо, — ответил Оула.

— Сначала в живых останься, а потом спасибо скажешь и не мне, а лейтенанту. Я не знаю, о чем речь идет. Он просил передать, я передал. Будь здоров! — закончил конвоир и быстрым шагом стал догонять напарника.

Еще в тамбуре Оула показалось, что в бараке либо пожар, либо еще какое-то бедствие. Сплошной, ровный гул голосов, выкриков, даже свиста ошеломили его. Постояв какое-то время, и не дождавшись перемен в этом сплошном галдеже, он открыл дверь. С улицы, со света он сначала ничего не увидел. Зато сильно обдало вонью, в которой слились все человеческие запахи, пыли, пота, прелого сукна, гниющего дерева, мокрой земли, ожидания, страха и отчаяния. Гул голосов был настолько сильным, что стреляй — не услышат.

Закрыв за собой дверь и сделав шаг в сторону, чтобы пообвыкнуть, присмотреться, Оула налетел на какой-то бак. За ним белели еще три. Загремела грубая цепь, мятая железная кружка. Постепенно вся картина внутреннего устройства барака стала проясняться. По центру на всю длину помещения, словно улица, пролегал широкий проход между высоченными нарами, уходящими в самый потолок. Оула не смог определить количество ярусов, поскольку нары справа и слева щетинились торчащими ногами, коленями, размахивающими руками. Кто-то кричал, кто-то тонко рыдал, а рядом гортанно смеялись. Пели сразу в нескольких местах и на различные мелодии. Но основная масса людей гудела как улей. До Оула никому не было дела. И он решил поискать себе место. Он шел по проходу как в туннеле, проделанному в муравейнике. Под ногами был жуткий мусор. Какие-то тряпки, башмаки то падали на пол, то вновь подбирались и опять поднимались наверх. Несколько раз к Оула подходили какие-то люди, оглядывали со всех сторон, что-то спрашивали, разочарованно отходили. Пройдя с половину прохода, он так и не мог найти хоть какую-то брешь среди сплошных тел, ворочающихся, говорящих, орущих…

— Оула!?.. Это ты, нет!?.. Оула!?.. Вот че-ерт, точно он!

Оула вздрогнул…. Ноги подогнулись, и он замер… «Может, показалось!?.. Не может быть!.. Столько орущих вокруг!..» — боясь шевельнуться, Оула превратился в слух.

— Оула, я здесь, давай сюда!..

«Нет, ошибки не может быть, тем более кричат на родном языке» — Оула завертелся на месте, пробегая взглядом по лицам, ногам, коленям, снова лицам, лицам, лицам…

— Оула, смотри сюда…. Ну-у, еще правей…, еще.… Во-от, на руки смотри, на руки!..

Ему махали откуда-то сверху, почти от самого потолка. Две руки, в одной из которых тряпка.

— Лезь сюда. Не бойся.

Через минуту они обнимались.

— Микко!.. — Оула отказывался верить. Столько лагерей в этой стране!.. Столько его везли!.. Да и здесь целый поселок из бараков, и вот, надо же, встретились!.. — Микко, дай я на тебя посмотрю.