Николай Гарин - Оула

— Так пошлите, че ждем!.. — подскочил Ефимка. — Только смоляных кореньев и бересты надо побольше заготовить.

— Ты там был, Максим!? — Оула спросил тихо, осторожно, но вероятно именно такой тон и породил бурный взрыв искателя сокровищ.

— Да! Да! Да!.. — неожиданно визгливо закричал Максим и затряс головой. — То есть, нет!.. — Он вскочил и начал крушить все, что попадалось под руки и под ноги. Он распинал головешки, вырвал опоры землянки, с грохотом зашвырнул в кусты котелок с чашками… Оула схватил его, попытался унять, но тот вырвался и продолжал все валить и ломать, что настроили ребята. Вдруг его отчаянные крики и ругань перешли в хохот дикий, некрасивый, шальной… Потом он переломился, обхватил голову руками и как раненый, издав вымученный стон, повалился на холодную землю и стал кататься по ней в каком-то тупом отчаянии, ничего не слыша и не разбирая… Через минуту затих, продолжая редко дергаться от затухающих рыданий. Друзья помогли подняться…

— Вход… завален… огромными камнями…, — произнес Максим после своей истерики, произнес тихо, отрешенно, будто о чем-то постороннем, что его никак не касалось. Он сидел у нового костра, сжавшись в комок, испачканный землей и сажей. Мокрые глаза делали его жалким и маленьким.

А к утру Максим заболел. Его маломощный организм не выдержал изнурительной нагрузки и надолго забарахлил…

«Эх, Максимка, Максимка, что ты тогда значил для нас!..» — Оула с трудом оторвался от воспоминаний. Солнце перевалило за горы и сделало их плоскими, фиолетовыми, тревожными. Маленький водопадик стал сереньким, печальным и скучным, как и все вокруг, лишившись теплого света. Вот и его, Оула, едва солнце скрылось, перевалило за острые зубья скалистых вершин, будто кто легонько потряс за плечо… Он оглянулся. Шагах в пятидесяти стояли две упряжки, его и внука Ромки, который, свернувшись калачиком, спал на своей нарте.

Оула улыбнулся. Окончательно расставаясь со своими воспоминаниями, он глубоко вздохнул и поднялся. Голова и тело были в порядке, как после доброго сна.

— Роман Васильевич, поднимайся, поехали домой… И где наш гость!?.. Я его вроде бы с тобой видел?

Мальчик вскочил, уронив на землю выскользнувшую книгу:

— Что!?.. А-а, поехали деда…

— Что это ты читаешь? — Оула нагнулся. — Я думал учебник, а ты опять эту хренотень, «Таежные приключения».

— А что, сам же покупал.

— У тебя экзамены весной, а ты всякой дрянью башку забиваешь… — не злобно журил внука Оула.

— Что ты волнуешься, сдам и поступлю.

— Мне не просто «поступлю», мне надо, чтобы ты крепким инженером стал. Электричество от ветра сделал, коптильню, колбасное производство наладил, свою факторию открыл…

— Ну, деда, сколько можно об одном и том же!?

— А он приключения читает, как будто здесь ему мало… Приключения!

— В книжке интереснее. А у нас какие могут быть приключения!? Если Прокоп маленького медвежонка прикладом за то, что тот ему в ногу вцепился и до крови поранил — это что приключение или глупость!?

— Ладно, — стал строже Оула. — Поехали!

По многолетней привычке Андрей Николаевич Бабкин проснулся как обычно. И не оттого, что вагон на очередных стрелках стало сильнее бросать из стороны в сторону, а просто в свое время.

Было еще темно. За окном сплошной стеной бежал сказочный лес. Его черный силуэт, щетинясь колючими верхушками, то подступал к поезду, отражая четкий перестук колес, то далеко отбегал. Время от времени состав вдруг резко вырывался из объятий темного леса, выскакивал на широкий простор, эхо пропадало, становилось тише, и тогда казалось, что вагон слегка приподнялся над землей и летит…

Бабкин забросил за голову руку, нащупал рычажок выключателя под ночником и щелкнул: «О-о, дома-то скоро восемь, а здесь, стало быть, — он быстренько отнял три часа, — ты смотри, всего пять утра!». Напротив внизу и на верхних полках богатырски храпели земляки. Поезд продолжал дробно отстукивать железом, сонно поскрипывать и повизгивать суставами.

Долго лежать в постели Бабкин не любил, поэтому стал одеваться. Нашел свои тапки в куче обуви, поднял упавшую простыню неспокойно спящего Сергея Яптик, взял полотенце, туалетные принадлежности и вышел в коридор.

Прикидывая в тусклом свете, в какую сторону ближе до туалета, Андрей Николаевич в удивлении вскинул брови: «Эт-то кому не спится!? Не мой ли!?» На откидном сидении у предпоследнего купе к нему спиной, понурившись, сидел человек. «Вот те на! Опять Нилыч!.. Да он что спать разучился, что ли!?.. Вчера не спал, да и позавчера!.. Ну да, как сели в Лабытнангах, так еще и не видел его спящим… Во дает!?»