Николай Гарин - Оула

— Нет, нет, встаньте. Что везем!? — мягким, доверительным тоном спросил все тот же голос.

— Так…, вы же все… посмотрели… — замямлил Оула.

— Я не об этом, — мужчина, судя по возрасту и знакам отличия на маленьких погонах, был старшим. Он основательно уселся за столиком, расстегнул пуговицы на кителе. — Я жду…

— Извините, не понял…, — Оула пожал плечами, — вы что хотите!?

— Ладно, дед, бабке своей лапшу вешай…, а нам выкладывай, что везешь и учти, время против тебя тикает… — уже по-простому добавил кто-то за спиной.

— Простите…, но я ничего… не могу понять!.. Вы что от меня хотите? Что выкладывать, взятку что ли!? У меня нет лишних денег, да и то они все у руководителя группы, у… Андрея Николаевича…

— Ты че лепишь, старый!? — опять грубо раздалось за спиной.

— Погоди, Борисенко, — начальник смотрел на Оула уже ненавистным взглядом.

— Ну что ж, гражданин, — начальник окинул Оула нехорошим взглядом, — мы предупреждали… — сделал паузу и решительно добавил: — Все, начали по полной программе ребятки…

И начался знакомый мерзкий шмон. Начальник продолжал вальяжно сидеть за столиком, а его подчиненные выворачивали, трясли, мяли, прощупывали, простукивали и не только вещи Оула, но и все, что было в купе.

— Раздевайтесь…

Начальник лениво повернулся к окну и опустил взвизгнувшую шторку.

— Как раздевайся? — не понял Оула, поскольку и так стоял в одном спортивном трико.

— Последовательно, как в бане…

Оула снял футболку…

— Ну-у… — нетерпеливо протянул один из шмонавших.

Все трое продолжали смотреть на него как на орех, который должен вот-вот расколоться.

Оула снял майку.

— О какие узоры! — не сдержался кто-то из молодых. — А вот и следы от ножичка…

— Ну-у, — оборвал начальник, — что ждем!?

Внутренняя дрожь резко вырвалась наружу и заколотила Оула, как в жуткий мороз. Заколотило так, что лязгнули зубы. На лбу обильно высыпал пот. Он покорно стянул брюки. Все его вещи ребятки тут же подхватывали, прощупывали и бросали на лавку.

— Ну-у, — опять в раздражении протянул старший.

— Все!? — кое-как проговорил Оула и покосился на свои трусы.

— Все правильно дедуля, скидывай, баб нет, некому смотреть на твою срамоту.

— Но… что вы… ищите…, — стуча зубами, Оула все же выговорил несколько слов.

— А то, что ты так скрываешь от нас. Найдем старик, и ты пожалеешь, что до сих пор живешь на этом свете, учти…

Оула снимал трусы как в бреду. Белесый туман застилал глаза. Стоять голым перед молодыми, в общем-то, людьми, которым он действительно годился в деды, было не просто стыдно, было тошно! До него никак не доходило, он не верил, что эти люди лицо государства, что это и есть их служба!?

— Во-от, а теперь нагнись и раздвинь ягодицы, старик, и не бойся мы не педики…

Оула показалось, что время в купе перевернулось, и он очутился в камере, где сытый пахан в форме решил покуражиться, поразвлекаться бесстыдством. Его стеклянные осколки вместо глаз резали Оула, резали тело, лицо, сердце!

— Че стоим, дедуль, — прогудело над ухом. — Не строй из себя целку.

И тут Оула задохнулся. Он хватал ртом воздух, но не мог сделать вздох. Вытягивал шею, вскидывал голову, помогал руками, но воздух не шел в легкие… Ему хотелось вздохнуть полной грудью и ударить «пахана» ногой, как тогда, в молодости, а его подручных… Но в этот момент отчетливо, как на картинке появился его старый дом, перед ним загон из длинных, ровных жердей, а вдали, перед кромкой леса грузно ворочала свое могучее тело река… Слышались голоса…

— Жопой чую, что ты наш кадр старый…, и ксива твоя — липа…, хотя и настоящая… — слышалось слева.

— Не-ет, что-то не так в тебе старичок…

— То, что ты зону топтал, за версту несет, да и по роже видно…

— Искать, соколы мои, искать… — начальник заметно волновался. — Посадите вы его, вишь как разволновался старичок, еще отбросит коньки ненароком…

— Может на рентген его, а, Лев Лазарич!?

— Все… хватит…

— Он артист, ребятки, большой артист…, да…, — он заглянул в паспорт, — Олег Нилович!?.. Ладно, одевайся. Все, закончили.

От всей этой заварушки с Нилычем Бабкин чуть с ума не сошел. То утреннее предчувствие, что появилось у него во время бритья, сбывалось и обретало весьма неприятные формы…

Когда таможенники закрылись с Нилычем в купе, Андрей Николаевич его уже люто ненавидел: «Дернул же черт с ним связаться!..»

Но вот таможенники торопливо вышли из купе и прошли в следующее.