Николай Гарин - Оула

Подошли и окружили нас другие солдаты. Ребята, говорит один, смотрите наш «Волдырь» шпионов поймал! Вот падлы, они ж дорогу хотели взорвать, говорит другой! Да, Волдырь?! А он их, тихушников, за яйца, гогочет третий… Давай, «Волдырь», влупи им по самое дальше некуда, старлей Цупиков тебе отпуск даст… Они ж твари, под видом оленьих туш взрывчатку возят…

«Да вы на рожу у этого посмотрите,» — затравленно огрызнулся рыжий здоровяк, его ж явно в зоне приложили… «Да это, — ответил ему кто-то, — теща сковородкой больной зуб грела.» И все охранники опять в хохот. «А это что, — заорал здоровяк и выхватил у меня шкурку, — подкупить меня хотел.»

Ой «Волдырь», неподкупный ты наш, говорят ему, вдоволь насмеявшись, приятели, если не хочешь беды на свою жопу, отстань ты от этих дикарей. Они же хавку для начальства возят.

«Ладно, — сквозь зубы ответил рыжий, — я вам щас докажу, что это урка… А ну, — крикнул мне в лицо, — снимай свой зипун!» Я сначала не понял, но потом догадался, что он хочет посмотреть в наколках ли я. Ну, я и разделся. Снял малицу, рубаху, стою перед ними голый по пояс. А они ходят вокруг меня, тычут пальцами то в один, то в другой шрам. Откуда, спрашивают, этот или тот. От медведей говорю, да волков, тем более что это наполовину, правда. Короче говоря, они еще долго меня шупали и отпустили под конец… Вот такая у меня первая встреча и вышла с твоим Касьянычем.

Нилыч покачал головой:

— Мы тогда очень обрадовались, что встретили Максима. Нам везло. Удачный обмен, встреча с другом, которого считали давно погибшим, и легко отделались от рыжего охранника. На радости решили избушку поставить на Заячьей губе. И Максимка рядом, и более крупным обменом можно было заниматься не только с этой зоной, но и с соседними… И рыбалка, и охота! Короче говоря, посчитали место удачным и начали бревна заготавливать, чтобы весной срубить избу… От нас до дороги было где-то километров пять — шесть, и мы часто слышали то винтовочные одиночные выстрелы, то длинные автоматные очереди.

Нилыч, как и в прошлый раз, встал из-за стола, подошел к окну. Долго смотрел куда-то лет на сорок назад, вернулся, сел на прежнее место:

— Максимку мы больше так и не видели. И спросить не у кого было. А стройку начали сворачивать. Вывозили в основном военных и очень мало заключенных. Когда все опустело, некоторое время зоны еще охранялись. На вышках дежурили часовые. Палили с дуру по всему, что шевелилось вокруг. С ума видимо сходили, пили, дрались меж собой. А уже позже, точно не могу сказать, на ворота хорошо смазанные замки повесили, тогда мы с Ефимкой и обошли все вокруг. Через забор заглядывали, все надеялись хоть какую-то память о Максимке найти, думали могилку отыщем или еще что-то… Но как ни искали, ни единого намека, словно все сразу как были в лохмотьях, так на небо и… Вот тогда-то Ефим мне и признался, что видел якобы какие-то силуэты и на дороге, и в самой зоне. Будто кто все еще там живет. Он думал, что и я видел, но врать не буду, не видел. С тех пор и стал слышать, что в зонах кто-то есть… — тихо закончил Нилыч. И через паузу бодро и немного виновато добавил:

— Опьянел я журналист с Распутина твоего, разболтался… А болтун что!?… Болтун — находка для шпиона!.. Спать-то будем, нет?

— Да какой сон, вон время-то, — Виталий взглянул на часы. — Ого, шестой час идет! А я смотрю, на улице веселее стало, — он встал и зажег газ. — Хорошо у вас солнце летом не заходит. Хочешь, спи в любое время, а хочешь, круглыми сутками делом занимайся.

— Ну, тогда давай чай пить, как положено. Вон у меня еды сколько…

— Ой, я совсем забыл, мне же эти гости заграничные полно всякой всячины оставили. Сейчас! — Виталий полез в свою объемистую сумку и начал извлекать из нее всякие пакетики, коробочки, свертки… Все в блестящих, цветастых эмблемах, этикетках, картинках… — Вот супы сухие, а вот колбаса-сервелат, а это кофе, изюм, печенье. Тут двоим на неделю!

Раскладывая на столе подарки, Виталий поглядывал на Нилыча, который во все глаза смотрел на эти пакеты и коробочки, читал издалека названия, не решаясь взять в руки.

— А вот главный подарок, — Виталий извлек со дна сумки саамский нож в глубоких кожаных ножнах с теснением какого-то древнего рисунка на лицевой стороне.

— Пуко! — вырвалось у Нилыча. Он буквально впился в него глазами.

Такого лица Виталий еще не видел. Старший Саамов или, как он себя назвал, Оула буквально пожирал нож широко открытыми глазами. Черты лица изменились. Ушла суровость и снисходительность. Появилось что-то естественное в его облике, даже детское, беззащитное. Если бы не видеть, что именно его так преобразило, то вполне можно было подумать, что человек встретил, по меньшей мере, близкого родственника, которого очень давно не видел.