Николай Гарин - Оула

А тот, точно и не заметил колкости журналиста спокойно и с достоинством ответил:

— Возьмет. Куда денется.

«Вот как!» — Виталий вновь стал проникаться уважением к этому странному человеку. «Сломал Бабкина!» — с восхищением думал он.

— Завтра с утра велел какие-то бумаги заполнить, паспорт оставить да сфотографироваться… — равнодушным, бесцветным голосом добавил Нилыч.

— Так я и сниму, у меня же камера с собой, — не зная, почему обрадовался Виталий. — А фотографии сразу Андрею Николаевичу вышлю. Я рад, Олег Нилович, честное слово рад за Вас!

— А я вот теперь и не знаю: ехать мне, нет? — задумчиво, точно разговаривая сам с собой, огорошил Нилыч. — Засомневался я…, надо ли под старость куда-то ехать, людей смешить…

Виталий чувствовал, что старший Саамов ищет поддержки или сочувствия. Ему нужен собеседник. Видимо тяжело далась ему вся эта затея. Устал, поубавился пыл, появилась растерянность….

— И сколько же лет Вы не были дома!?… — вдруг спросил Виталий, хотя прекрасно понимал, что сильно рискует.

Олег Нилович быстро взглянул на собеседника и точно навалился всем телом.

«Вот так взгляд!.. — внутри Виталия все разом сжалось. — Он же им свалить может!.. Вот тебе и старик!» И уже пожалел, что спросил. А Нилыч продолжал смотреть, не мигая, прямо в глаза. В этом взгляде было столько силы и… боли, ненависти и… жалости, что Виталий почувствовал как непривычно, давно забыто краснеет, наливается огнем. С трудом он удержал этот взгляд.

— Сам догадался? — после затянувшейся паузы выговорил, наконец, Нилыч.

— По моим прикидкам, лет двадцать пять — тридцать, — продолжал рисковать дальше Виталий.

— Да нет, журналист, — не отводя своего давящего взгляда, с напряжением в голосе произнес Саамов старший, — все полста наберутся.

— Пятьдесят!!!.. Это невероятно!.. Невероятно!..

Виталий действительно не ожидал, не думал, что такие цифры вообще бывают, когда речь идет о плене или депортации, что он и предполагал изначально….

— Пятьдесят лет — это же… целая жизнь! Невероятно!

— Вероятно, журналист, вероятно. — Нилыч вдруг обмяк, отвел глаза и словно после дальней дороги устало опустился на стул. — Если я, вот он, здесь, значит, вероятно.

— Ну, Олег Нилович…, что называется, наповал Вы меня!.. Полный абзац!..

«Вот это тема!.. Вот о чем надо писать!..» — между тем носилось у него в голове.

— Ладно, журналист, доставай, чем грозился.

Виталий кинулся к холодильнику, достал «Распутина», на ходу свернул колпачок и тут же торопливо разлил по стаканам:

— За встречу и Вашу удачу, Олег Нилович!.. — возбужденно произнес он, усаживаясь напротив.

Со стороны могло показаться, что это у самого Виталия какой-то личный праздник или внезапная удача, настолько он светился радостью.

— Погоди, не гони…. Время терпит…, — Нилыч поднял свой стакан и долго смотрел на содержимое. — Да, я пятьдесят лет не был дома, — проговорил он… стакану, — ни каких известий, ни о родных, ни о близких…. — он опять замолчал и лишь через длительную паузу закончил: — Я пью за всех вас…, — проговорил он в даль десятилетий, — кто жив — за здоровье, а умер — земля пухом!..

Оба выпили и потянулись за закуской.

— Лет тридцать не пил. Как усыновил Ефимкиных ребят, так и дал себе зарок — ни капли в рот… А там внуки пошли…

— Да-а, хороши у вас ребята! И Василий с Никитой, и внуки….

Нилыч вдруг поперхнулся, закашлялся и, успокоившись, перевел тему:

— Как нога, журналист?

— А вот, — Виталий вытащил из-под стола ноги и шутливо покрутил носками, — полюбуйтесь, правая покороче на пятнадцать миллиметров, но я стельку добавляю, да подошву наращиваю и ничего, почти не заметно, что прихрамываю. Добрым словом вспоминаю всех вас, спасибо!

— Да, как тогда Васька увидел зарево над зоной!?… А я не заметил.

— Вот и Вы из-за меня пострадали.

— Давно, еще в молодости как нацеплял на себя всяких царапин, да вот…, — Нилыч красноречиво развернул ладони кверху и внимательно посмотрел на них сам, — а так ничем особенно и не болел больше. Тогда и возникло такое чувство, будто кто взял меня за руку в то время, той далекой зимой… и повел за собой долгой и сложной дорогой аж прямо сюда, на Ямал.

И Олег Нилович уставился куда-то в стену своим незрячим взглядом и надолго затих. Его глаза смотрели в себя, в свое прошлое, в черные равнодушные стволы винтовок, в холодный огонь зимних зорь и сжигающее пекло пожаров, в грязь и боль….

Виталий боялся пошевелиться. Он будто знал, что сейчас видит Нилыч. Боялся нарушить его тяжелую, священную память. Разглядывал старшего Саамова украдкой, отмечая перемены, которые произошли с ним за два года. Теперь это был, пожалуй, старик. Хотя в осанке и движениях все еще чувствовалась сила и определенная ловкость, без которой в тундре нельзя. Без которой нельзя брать в руки аркан, топор или ружье и вообще подходить к оленям. Старость была в его глазах. Старость и огромная усталость.