Николай Гарин - Оула

— Тебя бы посадить на такое снабжение…

— А как раньше было? Неужели лучше? Вот бы не подумал!

— Раньше было плохо, — не обращая внимания на задиристый тон собеседника, ответил Саамов. У него опять стали мягкими глаза. Они смотрели на Виталия, а видели что-то другое… — Плохо было почти всегда, а особенно, как нам тогда казалось, в пятьдесят втором. Война давно закончилась, а голод косил людей, доводил их до крайности…

Нилыч надолго замолчал.

— Я не знаю, журналист ответа на твой вопрос, — неожиданно проговорил он после долгой паузы, — многие видели и чувствовали то, что видел и пережил ты. Были случаи, когда охотники, рискнувшие заночевать в зоне, стрелялись там или вешались. Для себя лично у меня есть объяснения, я их тебе не скажу, а у тебя, я думаю, должны быть свои.

Нилыч отвернулся от Виталия и, глядя в сторону окна, и с печалью в голосе добавил:

— Ничего нет случайного на этом свете… Пройдет время, и ты поймешь, почему тогда все так произошло. Все «почему» найдут свои ответы…

— Что-то я не понимаю Вас, Олег Нилович!?

— Поймешь… Придет время и поймешь. — Он долил себе из чайника простого кипятка, сделал короткий глоток, слегка прокашлялся: — Будет неинтересно, останови, я не обижусь. Тот барак, в котором ты горел, еще только строился, как и сама дорога, и зона, — начал он тихо и задумчиво. — Вот мы и решили с Ефимкой, родным отцом Витьки с Никиткой, попробовать поменять мясо на этой стройке. А стояли тогда на зимовке под Казымском. Отобрали с десяток старых хоров и откочевали как раз к Заячьей губе. Поставили чум. С нами была тетя Ефимки, с мужем и своим младшим сыном лет пятнадцати. Забили трех быков и на двух упряжках поехали на стройку. Понимали, что рискуем. — Нилыч опять сделал паузу. Пристально посмотрел на Виталия: — Так вот, едем по замерзшим болотам да озерам, а по всей округе зеки лес валят, бревна то на себе, то волоком таскают к насыпи. Там пилорама у них на колесах. Короче говоря, первые туши мы хорошо обменяли на муку, соль и немного масла. Потом привозили два мешка рыбы мороженой. Тоже с выгодой для нас. Ефимка прямо к коменданту ходил, а я ждал, боялся показываться…

Недели через две малость осмелели, не стали биржи лесоповальные обходить, а поехали напрямую. По две туши на нарте, оленям тяжело по глубокому снегу. Лесок хоть и реденький, но листвяночки как свечки были, одна к одной. Едем, а вокруг пилы вжикают, топоры перестукиваются. Заключенные в черном рванье лес валят, а охрана в длинных тулупах у костров руки к огню тянет.

Нилыч глубоко вздохнул, потупился. Просидел так с полминуты, потом встал, подошел к окну и долго всматривался в околицу поселка, за которой разбегалась в разные стороны сонная тундра.

— Уже лесок проезжали, как вдруг слышу: «Оула!»… У меня и хорей из рук выпал. — Нилыч развернулся и строго посмотрел на собеседника. — Это мое настоящее имя.

Он подошел к столу, взял чайник, начерпал в него воды из ведра и поставил на плиту.

— Зажигай…

Виталий быстро поднялся, открутил на болоне вентиль, зажег газ и так же торопливо сел, не сводя глаз с рассказчика.

Тот тоже сел на свое место и, обхватив своей корявой рукой бутылку, почти весело проговорил:

— Что там Распутин! Живой, нет?! А-а нет…, жив еще злодей! Давай, журналист, свой стакан, — Нилыч поднял бутылку.

— Может как раз в том самом бараке, что ты спалил и доживал свои последние денечки прекрасный и замечательный человек, который мог стать знаменитым ученым, мог прославить страну. Он был моим вторым, но главным учителем здесь и настоящим другом для меня и Ефимки. Он был мудрым, надежным и терпеливым, но с очень слабым здоровьем. — Нилыч разлил водку и взялся за стакан. — Он научил нас с Ефимкой читать книги. Правильно читать, соглашаться с ними и спорить…. Я не знаю, что было бы со мной, каким бы я стал без этих книг, не знаю, — почти прошептал он и выпил. — Ох, и горький же этот Распутин! — Нилыч чуть сморщился, но опять проигнорировал закуску.

— Я смотрю на зеков, — продолжил он чуть погодя, — они все одинаковые, худые, щетины в поллица. Едва передвигаются. А еще пилы дергают, топорами машут…. Смотрю, бегаю взглядом по ним… и вот как глянул на одного — Максим!!! Смотрю на него, одни глаза и ничего больше. Телогреечка на нем висит будто на гвозде. Одна душа осталась… А охрана уже бежит. «Проезжай, самоеды» орут, автоматами пугают…. Я сам навстречу им. Выбрал того, что покрупней да посолиднее. В погонах да званиях не разбирался и говорю ему с ходу, что, мол, тут знакомый наш один, можно ли поговорить с ним да чайком угостить. А он здоровенный такой, рыжий, — Нилыч взглянул на Виталия, — как заржет на весь лес. Зеки и работу побросали. Да я, говорит он, из тебя самого сейчас зека сделаю, урод паленый, наговоритесь до тошноты. Ефимка тянет за рукав, айда, шепчет, загребут. А мне словно вожжа под хвост. Вот, говорю, гражданин начальник, вашей жене на воротник и достаю из-под малицы шкурку песца. Это мы на крайний случай припасли. А он и не смотрит на мою взятку. Харя у тебя, паршивец ты этакий, уркаганская, говорит, зуб даю беглый. И больно тычет мне в живот автоматом. Пошли, орет, сучара. У меня сердце в пятки…. Да нет, говорю ему, местный я, с Хадаты. Он опять в хохот. Если ты самоед, говорит, то я маршал Жуков, и опять хохотать.