Николай Гарин - Оула

Но сон не шел. А лежать с закрытыми глазами еще хуже, тогда точно такое полезет, не остановишь!.. Он сел, глубоко провалившись в податливую панцирную сетку. «Ну и постели…, как детские люльки, честное слово! — Оула привычно потер правую щеку. — Пойду-ка я к Бабкину, да скажу что, мол, извини сосед, пошутил я про поездку, какая там, мол, заграница на старость лет… Поймет… и обрадуется…»

Оула прошел на кухню. Налил в стакан остывшей воды из чайника. Яркие, цветастые пакетики да коробочки как магниты притягивали глаза. Он сел на стул и завертел в руках шуршащие упаковки. «Хоть бы одним глазком!.. Нет, так видно и умру, не увидев дома…».

Топоток по деревянному настилу теплосети Оула услышал еще загодя. «Кого идолы несут в такую рань!?» — он сдвинул брови и стал ждать. Прогрохотав на крылечке, в сенях, наконец, в прихожей торопливые, тяжелые шаги перешли на громкий голос:

— Эй, Олег Нилович!? Саамов!?

— Здесь я, здесь! — подал голос Оула. — Тише-то не можешь, люди спят!?

— А, вот ты где, — глупо улыбаясь, на кухню тяжело вошел раскрасневшийся то ли от быстрой ходьбы, то ли с похмелья главный зоотехник Андрющенко. — Я за тобой, Нилыч, — заговорил он шепотом, от которого тоже можно было зажимать уши, — Андрей Николаевич послал. Через полчаса борт будет с Надыма. Спецрейс на Яры. Летишь, нет!?

— А как же, милый, вот спасибо-то Бабкину! Ох и выручил он меня! — Оула соскочил со стула, схватил свой рюкзачок и начал запихивать в него свертки с едой, которые недавно выкладывал. Но вдруг остановился, подумал секунду и стал обратно доставать и раскладывать их на столе.

— Ну, я побежал, Нилыч, а то я прямо с оперативки, — опять громко напомнил о себе зоотехник и шумно пошел к дверям.

— Бабкину передай спасибо от меня огромное, слышишь, нет!? — вдогонку проговорил Оула.

— Ладно, ладно, передам, — уже из сеней подал тот голос, — а ты давай быстрее, ждать не будут.

Собравшись, Оула приоткрыл дверь к журналисту и нарочито громко прокашлялся….

— Виталий, — проговорил он с теплотой в голосе, — ты прости меня старика, я ведь без умысла…, ты вроде как… свой, мож, поэтому я и разговорился… Ну, бывай, журналист… — он закрыл дверь и быстро вышел из дома.

Виталий проснулся, едва ранний и шумный гость появился еще в сенях. Он лежал с закрытыми глазами и прощался с Олегом Ниловичем Саамовым, теперь, как ему казалось навсегда. На душе было пусто и горько оттого, что так нелепо произошло их знакомство, а вчера совсем неожиданно состоялась вот эта их вторая, какая-то нервная встреча, добавившая неприятный осадок. Теперь судя по тому, что принес гонец от Бабкина — все, больше они уже никогда не встретятся. Ну во всяком случае, если только совсем случайно…

Когда скрипнула дверь в его комнату, и Олег Нилович недвусмысленно прокашлялся, Виталий старательно изобразил мертвецки спавшего. Не хотелось прощаться. Тем не менее, услышанные слова приятно легли в груди и вытеснили горечь. Но вот хлопнула входная дверь, и Виталий почувствовал, что его маленькая, утлая лодчонка дрогнула и стала медленно отходить от берега. Он будто увидел себя в ней, без весла, без снаряжения…, а берег становился все дальше и дальше…

Отшвырнув одеяло, он как безумный бросился натягивать на себя одежду… Ворвавшись на кухню, сгреб в свою сумку все, что было на столе, и выбежал из гостиницы. Расстегнутый, расхристанный, с очумелыми глазами он несся, гремя дощатым настилом, на край поселка, туда, где на высоком шесте, вяло болтался от слабого ветра полунадутый, полосатый конус-«чулок» — непременный атрибут любого аэропорта.

Редкие прохожие задолго шарахались в сторону от несущегося безумца. Нилыча не было видно. Оставалось пробежать три дома и от них еще метров стопятьдесят — двести, когда Виталия накрыл быстро нарастающий, равнодушный вертолетный рокот. Оставался еще один дом, а там еще…, когда винтокрылое чудовище кокетливо-бравым юзом пошло на снижение. Выскочив за дворовые постройки последнего дома, Виталий отметил, что вертолет уже завис в метре над деревянной площадкой и норовит усесться.

Виталий бежал и видел, как из его пузатого брюха вышло несколько человек, как Нилыч, припав к самому уху летчика, в синей фуражке и голубенькой рубашке без рукавов, перекрикивая шум двигателя и винтов, долго объяснял что-то и как тот, наконец, кивнул, и оба они скрылись в черном проеме машины. А он все бежал и бежал. Уползла внутрь лесенка, плотно закрылась овальная дверь с круглым окном, быстро стал нарастать грохот, свист, вой, когда Виталий, наконец, вбежал на площадку и, пригибаясь от мощного воздушного потока, отчаянно замахал сумкой, которая к тому времени весила не менее двухпудовки. И… рев стал стихать. Отползла обратно дверь, и в проеме возник гневный летчик в голубенькой рубашке, он энергично вертел пальцем у виска, тужился, багровел, выкрикивая в страшном шуме явно что-то нецензурное сумасшедшему с сумкой. Рядом появился Нилыч, который опять приложился к уху летчика, что-то объясняя и показывая на Виталия. В результате чего появилась лесенка, и журналисту помогли забраться вовнутрь.