Николай Гарин - Оула

Было тихо и звездно.

«Вот ведь…, когда все вокруг ревело и срывало с избушки крышу, спал. А стихло, проснулся!..» — пытался обмануть себя Оула. Да, обманывал он себя и почти верил в это. Но у памяти нет ни границ, ни законов. Ее нельзя уговорить, соблазнить, спрятать до времени. Она приходит, как приходит день. Она девственно чиста. Независима. Прямая и беспощадная.

Скинув снег с чурбака, на котором кололи дрова, и положив шубенки, Оула на него опустился. Тут же подошла Мушка, помесь оленегонки с хантыйской лайкой. Она сонно ткнулась ему в колени и вопросительно подняла глаза на своего хозяина, помахивая тяжелым пушистым хвостом.

Не-ет, не спится совсем по другой причине. И причина тому — ни с того ни с сего пришедшие воспоминания.

Первый раз на Заячью губу Оула попал в пятьдесят втором. Война давно кончилась, а голод валил и валил всех подряд. Сдача мяса и пушнины государству продолжалась почти по тем же нормам, что и в военное время. Еду или что-нибудь из одежды можно было перехватить лишь на стройке железной дороги, так называемой «пятьсот первой». Эту дорогу прокладывали заключенные. Они тянули ее по самому стыку тундры и лесотундры. От Салехарда до Норильска. Перейти стройку со стадом оленей было очень опасно, а где и невозможно. Тем более частнику. Да и колхозные стада мелели, проходя через строящуюся железку на зимовку или обратно. А опасность исходила как раз не от заключенных, а совсем наоборот — от многочисленной злой и жестокой охраны, зверевшей в этих нечеловеческих условиях.

Вот и приходилось менять оленье мясо да шкурки зверей на соль, муку, сахар, хлеб и масло, ну а если повезет, на поношенное военное обмундирование. Крепкое с латунными пуговицами оно ценилось настолько высоко, что за него, не задумываясь, отдавали двух, а то и трех важенок. У кого из молодых оленеводов был хотя бы китель, считался первым женихом в районе.

Тогда, в пятьдесят втором году было особенно люто в заполярной тундре. «Ох, как же тогда было тяжело!.. И вот здесь, на этом месте такой пир закатили!.. А как Ефимка был рад!.. Тогда и избу эту поставили в честь нашей удачи…. Вот и сейчас бы он порадовался! Сыновья то его стали уже старше отца! А внуки, какие!.. Андрюшка, первый и мой самый любимый, уже совершеннолетний. Повестка пришла, весной в Армию!..»

Вспомнив про повестку, Оула переключился на текущие дела.

Сто ондатровых шкурок запросили военкомовские чиновники за «белый» билет для его внука. У Оула были свои соображения на счет службы. Он знал, да и приходилось не раз видеть, какими возвращаются оттуда дети тундры.

Оула держал в тайне свой план освобождения внука от службы. Об этом не знал ни Андрей, ни Никита, его отец.

…Сто штук. Хотя нынче ондатры много. От этого и рыбы почти не стало и в протоках, и даже в самом Кривом озере.

Да-а, раньше было куда скромнее. Можно было оленями рассчитаться. Но сейчас мяса полно. А вот, поди ж ты, появилась любовь у всех к пушнине. Причем в особо крупном количестве. И куда им столько ондатры!? Знали бы эти дармоеды, как достается каждая шкурка!

Э-э, да что там, если даже для любой мало-мальской бумажки надо дать в лапу…. И паспорт свой купил. Только вот зачем!? Столько жил без него и ничего, а вот под старость взял да и обзавелся. Даже голосовать приглашали…

А ведь, считай, всю жизнь пришлось скрываться от властей. И даже здесь, в тундре ждать, ждать, ждать, что однажды его схватят и снова бросят в грязь… человеческую, зловонную!..

И вот он, наконец-то, состарился и никому теперь не нужен. Разве что своим близким, которые как родные. Это же Ефимкины дети и внуки. А он обещал ему, поклялся, что будет беречь его детей и внуков как своих собственных!..

Сзади захрумкал снег. Оула не обернулся, он знал чьи это шаги. Василий молча протянул кружку с лекарственным запахом.

— Ты что, думаешь что я…, — начал было Оула. Но тот перебил:

— Пей…. Выпей и сиди хоть до утра.

— Выучил сыночка на свою голову…, — тихо, сквозь зубы процедил Оула и, не глядя, взял кружку. Но в голосе отца сын уловил скрытую теплоту и благодарность.

— Ой, что там такое!? — встав на цыпочки и вытянув шею, Василий смотрел куда-то поверх низкорослых деревьев. Оула тоже посмотрел в сторону ожидаемого рассвета. Но до рассвета было еще как минимум часов пять, а живое, желтовато-красное зарево вовсю трепетало где-то там, в той стороне….

— Зона горит! — упавшим голосом произнес Оула. — Одевайся.

Чем всегда гордился старый отец, так это тем, что оба его сына, а теперь и внуки по характеру получились в их отца и деда — Ефима. И по хватке в работе, и вообще, когда надо действовать…. Не задавая вопросов, Василий молча кинулся к избушке. А Оула принялся освобождать из-под снега «Бураны». Когда выскочил Василий с ружьем и в полной экипировке, один из «Буранов» уже вовсю ревел на холостых оборотах.