Ирина Ратушинская - Одесситы

Владек, вы меня не узнаете разве? — спросила сестра. Голос был слабый, на Владек вздрогнул.

— Зина? Зина, Господи…

Он засуетился за фонарем. На него глянули знакомые глаза: серые, строгие. Она отстранила фонарь.

— Не смотрите на меня сейчас. Но вы тоже очень изменились. Вы в госпиталь теперь? Нам по пути, значит. Федор, соберите фуры, сейчас едем.

Это она уже сказала тому, с медвежьими руками, и он послушно двинулся разворачивать лошадей. Владек сделал усилие, чтобы сдвинуться с места. Не узнал! Темно было — наплевать, что темно — он держал ее за плечи, и не узнал! Конечно, он никогда раньше не держал ее за плечи… попробовал бы кто взять ее за плечи. Он изменился, она говорит. Хороша, должно быть, перемена. Сколько он молился, чтоб ее встретить, вот и встретились.

Тут он, наконец, осознал событие, и его залило горячим счастьем.

Зину усадили в переднюю двуколку, и Владек ехал рядом, наклоняясь с коня на ее тихий голос. Руки его помнили ощущение твердых маленьких плеч, и он поймал себя на том, что и повод держит как что-то хрупкое: котенка? воробушка?

Госпиталь уже свернулся. Всего от него теперь оставалось два врача, несколько сестер, да телега с медикаментами. Там уже командовал взъерошенный Чемоданов, уполномоченный, с красной полосой от фуражки на лбу. Фуражка делась неизвестно куда. Надо было теперь отступать на Слоним. Что ж, пускай теперь госпиталь едет, а Владек должен дать хоть двухчасовый отдых измученным коням и людям. Обстрел с юго-запада приутих, ничего до утра не случится, а у него санитары трое суток не спали. Начальник того другого отряда, московский медик, распорядился разложить припасы на бывшем операционном столе: галеты, мясные консервы и какой-то брусничный экстракт.

— Ого, господа, да вы живете!

— Присоединяйтесь, коллега. Постойте, тут еще кое-что есть. Чистый медицинский, рекомендую. Ваши тоже, небось, продрогли?

Странная это была пирушка, при костельных свечах (госпиталь размещался в брошенном костельном доме), в опустевшем городке, из которого одни уже ушли, а другие еще не вступили. Один врач на два отряда, несколько сестер и санитаров да пожилой «пан отец», так и не снявший своей кружевной пелерины. Он прочел молитву по-польски, и все учтиво ждали. Надо было понимать, что яснейший пан Езус благословил для такого случая даже и питье спирта в Своем доме. В витражном окне полыхало из темноты зарево: говорили, что казаки, отступая, зажгли какие-то склады и синагогу. Всполохи, проходя через цветные стекла, бросали на сводчатые стены синие, вишневые и желтые пятна, и это было похоже на северное сияние.

Владек глотнул из какой-то медицинской склянки, и даже не почувствовал ожога. Его «снежная королева» сидела тут же, локоть к локтю. Неизвестно, как это ей удалось, но ее косынка была теперь идеально прилажена, и даже выглядела накрахмаленной. На щеке, ближе к виску, была свежая ссадина — все, что осталось видимого от стычки с эпилептиком. Этот темный след на ее лице внушал Владеку то же благоговение, что потеки карминной краски на гипсовых польских распятиях — беспощадно, анатомически точных, и все же вызывающих трепет.

Они одновременно потянулись поправить нагар на свече, и запутались руками. Зина рассмеялась тем счастливым смехом, который Владек помнил с Одессы. Ксендз взглянул на русскую паненку ясно черными, не тронутыми старостью глазами, и улыбнулся, как на дитя. Вообще у всех за столом был какой-то понимающий вид, но Владека это не раздражало, скорей даже нравилось. Как будто они все танцевали старинный сложный танец, и Зина танцевала с ним.

— Выпьем, господа, за все хорошее, что останется от нашей молодости после этой войны, — поднял склянку московский медик Бирюлин. И все помолчали, видимо, думая об этом хорошем. Потом, как бывает, заговорили разом: об известном, но наболевшем.

— Ну как же не измена, господа? Медикаментов нет, солдаты раздетые, голодные. Подымаешь его, а у него шинелька под пальцами расползается.

Так Сухомлинов, артиллеристы говорили, от промышленников взятки брал неслыханные. Всю заваль в армию сбывают.

— Э-э, батенька, взятки — само собой, а я толкую об измене. Военному министру как же взятки не брать в любезном отечестве — а вот от кого те взятки? Если артиллерийские снаряды в стволах рвутся? Если — помните, в четырнадцатом — газеты писали, что у нас всего вдосталь, а вдруг на передовой нечем стрелять? Тут берите выше, чем военный министр.

— Но ведь не…