Ирина Ратушинская - Одесситы

— Господи! Ее тут только не хватало!

— Да, уж я б девчонок сюда не пускал. Павлик, ну как я рад!

— А что ты в форме такой? Прапорщик не прапорщик…

— Союз городов выдал. Идиотство. Как нарочно — военных злить. Да теперь не до формы: видно, что не немец, и на том спасибо.

Дудко, сообразив, что командира все-таки удается пристроить по знакомству, смягчил тон до подобострастия:

— Вы уж, ваше благородие… Тут он сообразил, что подарить «благородием» штатского в самозванных звездочках все же слишком, и поправился:

— Вы, господин фельдшер, присмотрите лично за нашими… Их благородие полторы суток как терпят. Да вы извольте посмотреть: не опасно?

— Не опасно, фельдфебель. Но надо торопиться. Довезем до места, перевяжем как следует. Не волнуйтесь.

— Но вы сами…

— Я вам ручаюсь. Кавелин пожал Павлу руку: левая у него, хоть и слабая, но работала. И улыбнулся ясно. Так это странно было почему-то, но в чем странность — Павел сразу не сообразил. Потом понял: он просто давно не видел, чтобы кто-нибудь улыбался. Тот мертвый немец — да, а живые — нет. И Владек не улыбался: посмеялся и снова смотрел внимательно, будто не вполне узнавая.

— Сторонись! Дорогу давай! раненые едут! — взревел Дудко где-то впереди, и уже с коней друзья повторили гимназическую свою шутку: кто кому сильнее стиснет ладонь. Павел загадал, что если Владек не оглянется, все с ним будет хорошо. Владек не оглянулся.

Только миновав Ковно — а это значило — оставив, полковник разрешил привал. Да-да, теперь они были со своим полком, вполовину поредевшим, но сохранившим знамя и часть пушек. Их не отрезали, да и отступление у них было короче, чем у других, просто в силу их расположения. Павел понимал, что отступление еще не кончено, но хоть эту ночь можно было провести у костров, накормить солдат горячим и позволить несколько часов сна. Отправили разъезд к ближнему хутору — или как это у поляков называется? — за провиантом. Но хутор оказался брошенным. Видимо, наспех, потому что посланные воротились с десятком кур и несколькими козами. Сено, доложили они, там тоже есть. Не горел хутор. А беженцам, конечно, не до того, чтоб сено с собой везти.

Можно было ждать, что измученные люди, едва просушив одежду, уснут мертвым сном. Но вместо этого сидели у костров, со вкусом варили похлебку, где-то у соседнего огня даже пели.

— И вот, братцы, — рассказывал уже успевший смотаться за сеном Дудко, — это вам не баран начхал, а им-пера-торский смотр! Мы все при параде, а командир наш Кавелин — та-ким орлом! И накрываем мы, братцы, все цели: тютя в тютю. Лучше всех отстрелялись, а там сколько же было батарей!…Ишь, поганая, уже прилезла, — отвлекся он и заскреб под мышкой.

— От чудно: ведь в деле пока — не кусают, чтоб им пусто! — удивился молодой солдатик Ефимкин.

— Вошь — она зверь хитрая: стрельбы не любит. И характер у ней насквозь тыловой. А как стихло — она и ползет, — наставительно пояснил Дудко. — Так вот, братцы, такой порядок был на смотрах: какая батарея лучшая — так ее командиру фрейлина ее величества лично чарку подносит. Понимай, честь какая! На золотом блюде серебряная чарочка, а тут и государь, и свита вся. Никто не пьет, командир один пьет — прямо при царе! И как принял их благородие ту чарочку чеканную, поклонился да опрокинул — аж у нас всех внутри затеплело. Нас, конечно, тоже не обидели: три дня батарея потом гуляла.

— А в чарочке-то что? Водка или Абрау какое? — поинтересовался практический наводчик Жидков.

— Обижаешь! Чтоб государь лучшего офицера шампанью угощал! Водка, браток, не сомневайся. Я уж их благородие для верности спросил потом.

Павел отошел от костра и запрокинул голову. Земля польская, а звезды все свои. Он вспомнил, как дядя Сергей показывал ему Кассиопею и любимый свой Орион, и подавил вздох. Что-то его беспокоило, и он не мог сообразить. Что он сегодня впервые убил человека, двоих даже? Нет, это было хорошо и правильно. Да и до того он наверняка убивал, только не видел этого. На что же и артиллерия. Что он некстати подумал о погонах? Но это он решил себе простить: озадачил его Кавелин, а в голове все гудело, вот и получилось. Он ведь не ради погон на войну шел. Иначе кто б ему мешал поступить в артиллерийское училище, и выйти вскоре прапорщиком, как Косов? Ему даже больше нравилось идти солдатом, да и в их студенческих кругах на офицеров смотрели косо. Оплот реакции… Боже, какие мы были дураки! Мало поговорил с Владеком? Да времени не было на сердечные разговоры… а все же где-то тут, близко. Только не Владек…