Ирина Ратушинская - Одесситы

В этот раз все обошлось хорошо, без затоптанных. Владек знал, что через несколько часов, уже в дороге, скольким-то станет плохо: обычная реакция голодных людей на мясо. А найдется ли в Кобрине госпиталь, в который сдать больных, или уже все отступили? И где взять еду на следующий раз? Он пошел осмотреть подводы. С одной раздавался женский стон: роженица. Но роды первые, и Владек надеялся, что не ему придется их принимать. По его расчетам, она должна была еще покричать часов десять, а до тех пор, пожалуй — доберемся до Кобрина?

Он дал команду отправляться, и задремал в седле. Это был не сон, конечно. Но время от времени ему мерещились удивительно яркие, хотя и бессвязные видения: желто-серое облачко шрапнели, какие-то тополя, операционный вагон — теперь казавшийся таким уютным, с синим огнем горящего спирта и запахами камфары и карболки. Хрупкие склянки поездной аптеки, почему-то вызывающие умиление своей хрупкостью… елочные игрушки… Вот он забился за диван, и боится признаться матери, что снял с елки стеклянного медведя, чтобы с ним спать, и разбил нечаянно… Звук бьющегося стекла: цеппелин над Брестом, и по нему стреляют, а он сбрасывает бомбы.

Был уже вечер, но на южном горизонте стояло зарево. Жгли хлеба, отступая. Кобрин был почти пуст: армия ушла, почти все жители тоже. Однако полевой госпиталь еще сворачивался, и Владеку удалось пристроить своих больных на последние фурманки, которые должны были отвезти их к поезду. Однако было неясно, когда уйдет поезд, так что Владеку пришлось отправиться сопровождающим.

По счастью, поезд был все еще на путях. С двумя флагами: Красный крест. Владек быстро разыскал главного врача, чтобы сдать ему людей.

— Одна рожает. Схватки слабые, но регулярные, — доложил он круглолицему, с кошачьими усами человеку в той же треклятой форме Союза городов.

— Голубчик мой, да куда ж ее? — замахал руками главный врач. — У нас и так все забито, а тут еще один отряд грузится!

— В «команду» положите! В проходы, в аптеку! Да еще на крышу брать будете, пока всех не погрузите! — озлился Владек.

— Так не угодно ли, раз вы такой специалист по погрузке, лично заняться? У меня операционную шрапнелью угораздило, электричество не работает, а мне оперировать, как только тронемся! — заклокотал врач.

— Так бы и сказали. Сейчас займусь. Где ваш второй отряд?

— Да там, на путях, — махнул главный врач куда-то в темноту.

Владек соскочил с подножки, и следующие полчаса с фонарем орал на своих и поездных санитаров, ворочал носилки и, не обращая внимания на стоны, укладывал людей по полкам, под полки, в коридоры и куда только можно было поместить.

— Ничего, — приговаривал он сквозь зубы, — я эти поезда санитарные знаю, у них двойная тяга, все уедете! По счастью, начальник второго отряда в конкурентные отношения вступать не стал, хоть и приехал на сколько-то минут раньше. А быстро согласился, что погрузить надо всех: и его, и Владековых. Уже оставалось немного, и тут из темноты послышался женский крик и какой-то рев. Владек выскочил на пути и выхватил фонарем два бьющихся на железнодорожном гравии тела. Выстрел в воздух не произвел никакого впечатления, и Владек с подоспевшим санитаром стали растаскивать, но не тут-то было. У здоровенного мужичищи в солдатской шинели оказалась железная хватка, и им пришлось отодрать кусок ухваченной им белой косынки, чтобы освободить полузадушенную девушку. Владек рывком поднял ее на ноги, и удивился, какая она легонькая: как ребенка поднять. Она пошатнулась, но устояла. Владек оставил ее всхлипывать и, наступив на бьющуюся ногу солдата, нашарил у него за голенищем деревянную ложку. Все они там ложки носят, эпилептики или нет.

Кивнув санитару, чтоб держал припадочному голову, он вставил черенок ложки в распяленный, хрипящий рот, поперек зубов. Вот и славно, теперь хоть язык себе не откусит. Болезнь божественного Цезаря. Бедная девочка. Вот так таскаешь раненых, да на цезаря и нарвешься. Эпилептики были бичом санитарных поездов: стоило одному зайтись, как заражался чуть не весь вагон — припадками уже чисто истерическими, но похожими на эпилепсию, тоже с судорогами и криками. Поэтому больных «падучей» положено было возить отдельно. Как же, повезешь теперь его отдельно… Больной приутих, и Владек с незнакомым санитаром — прелесть юноша, лапы как у медведя! — уложили его в тамбур. Это был последний, и вовремя. Раздавались уже дальние выстрелы.

Паровоз свистнул, выбросил усами две струи пара, и потянул эти усы по сторонам полотна. Владек с облегчением перевел дух. А та сестра, которую чуть не задушили, перекрестила уходящий поезд и села прямо на гравий. Это значит, она не поездная, а из того, второго, отряда. Валерьянки бы ей, да в госпитале оставил все запасы.