Ирина Ратушинская - Одесситы

Вот оно что! Тот убитый немец с муравьем, как же он сразу не сообразил, точь-в-точь был похож на Юру Нежданова. И глаза голубые, и подбородок утюгом, и волосы — та же масть! Ну как Юрин близнец прямо. Да постой, у Юры же была какая-то немецкая родня, стало быть тоже — немецкая кровь. Тогда это было неважно. А теперь — важно или нет? Где-то там Юра? Может, уже и убит, и на нем муравьи. Зря же он посовестился того муравья стряхнуть. А впрочем, что толку.

— Что, Петров, тоже мечтаете? — послышался голос из темноты, и прапорщик Косов, хрустнув веткой, стал рядом. — И мне вот не спится.

Косов, ревновавший к Павлу по неведомым причинам — из-за командирского внимания, что ли? — вел себя всегда подчеркнуто надменно. Понимай, мол, что не офицер. Да Павел и не норовил сближаться с офицерами. Как и с солдатами, впрочем. И там и там он был не вполне свой, и не стремился быть. Но в этот раз Косов говорил иначе, как со своим.

— И держу пари, что знаю, о чем мечтаете. Ох бы сейчас женщину! Да тут и днем с огнем… Ох, Петров, какие женщины в Питере! У меня, слушайте, была одна балерина…

Павел разозлился на Косова. Он вдруг до дрожи, до зуда почувствовал, что и ему это нужно: сейчас и позарез. А тогда, собственно, почему злиться? И, раз уж женщин тут не было, прапорщик и фейерверкер хоть всласть о них поговорили.

— Поручик, у вас же каждый день коровы дохнут… а мне беженцев кормить нечем. Дайте две коровы, вам же легче будет.

— Нужно составить акт. Вы — уполномоченный?

— Да в разъездах уполномоченный! Он — один на восемь отрядов!

— Тогда я ничего не могу.

— Ну так я смогу! — бешено рявкнул Владек и выхватил наган.

— Угодно из-за коров стреляться?

— Вы свихнулись, прапорщик!

— Я не прапорщик, я — шпак по-вашему! Но дворянин. Вы, полагаю, тоже?

Запыленный до седины поручик дернул руку за своим наганом, но вдруг расхохотался:

— Вы мне нравитесь, шпак! Кто ж вам такую форму выдал?

— Еще один вопрос о моей форме, поручик, и я не знаю, что сделаю. Мы тут все немного сумасшедшие.

— Верю. Берите трех коров, да не задерживайтесь тут со своими беженцами. Макензен наступает. Тут через сутки будут немцы.

— А как же вы, с гуртом?

— Еще один вопрос про этих чертовых коров…

Они усмехнулись друг другу, и Владек скомандовал двум санитарам:

— Забивайте прямо сейчас, и котлы все сюда! Я сию минуту, только с толпой разберусь.

Владек, теперь начальник полевого санитарного отряда, был откомандирован заниматься питанием и лечением беженцев. С его знанием польского языка он был тут незаменим. Беженские фуры все тянулись на Кобрин, отставая от отступающей армии. Вдоль дороги попадались брошенные мертвые, чаще грудные младенцы. Иногда Владек успевал остановиться и их похоронить.

— Десять человек мужчин — ко мне, — крикнул он толпе беженцев по-польски. — Вы станьте тут, и никого за эту черту не пускайте. Он отчеркнул шашкой линию по серому песку. — Сейчас будем варить похлебку, на всех хватит. Но — чтоб не кидались до команды. А то буду стрелять, как Бога кохам! Поняли?

— Поняли, пан прапорщик!

Владек давно уже оставил сантименты и интеллигентские манеры с озверевшими от усталости и голода людьми. Он не забыл, как в первое кормление кто-то крикнул «Пускай!», и беженцы ринулись к котлам. Он только успел увидеть ребенка лет двух, которого вышибли из рук матери, и он покатился под ноги толпы. Не помня себя, Владек выстрелил в воздух. Этого оказалось достаточно для секундной заминки, и растрепанная женщина успела выхватить дитя из-под лаптей и сапог. Потом она целовала руки «пану офицеру», мешая ему смотреть за порядком. Да и какой порядок, если каждый кусок рвали к себе десятки рук… С тех пор Владек не надеялся на импровизации, и разработал четкую систему. Помогло еще и то, что к отряду прибился пожилой кзендз, у которого в Лятовиче сожгли костел.

— Пан отец, начинайте молитву, — распорядился Владек. И, пока санитары с почерневшими от крови рукавами гимнастерок разделывали коров, накладывали мясо в котлы и снимали лилово-серую пену с варева, сухонький ксендз торжественно надевал грязную кружевную пелерину и пел молитвы, а усмиренная толпа подпевала. Что-то там было про насущный хлеб и про матерь всех страждущих, Владек не вникал. Ксендз знал свое дело и умел растянуть молебен, пока все наконец не было готово. Он же по команде Владека начинал раздавать хлеб, театрально его преломляя. И только тогда допускали к котлам — Владек начеку с наганом.