Яна Дубинянская - Сад камней

Что? Про нашу с Мариной семейную жизнь? И охота тебе страдать фигней? Не было у нас никакой семейной жизни. Чисто работали вместе. Маринка — она ведь лошадь была. Ее никогда ничего не интересовало, кроме работы. Пашка всегда под боком, картинка всегда качественная, удобно, чтобы далеко не бегать. Ну, и перепихнуться опять же по-быстрому, не отходя от кассы… извини, Юлька, ты этого, конечно, не записывай. Если у нее появлялся на горизонте какой-нибудь и вправду вариант, козел Пашка мгновенно терял актуальность. Прикидываешь, малая, я до сорока пяти дожил, прежде чем допер, что и мной можно как-то дорожить, ревновать меня, хотеть от меня ребенка, и даже, не побоюсь этого слова, любить… А ты — семейная жизнь.

Она? Да никого она не любила. Я по крайней мере был ей нужен для работы, а с остальными она и вовсе не церемонилась, попользовалась и затирала на фиг, знаешь, как рабочий материал на кассете затирают? Если кто-то из мужиков для нее что-нибудь и значил, так это, наверное, только тот художник, я его и не знал почти. И то, думаю, чисто потому, что он с ней не спал; пурга это все про одинаковые глаза, букву М и тому подобные примочки. Да, и еще он умер вовремя, в сорок два, как все гении… блин, ей же тоже тогда как раз и стукнуло сорок два. Юлька, прикинь, а мне уже сорок восемь с половиной! Долго жить буду. За это по-любому надо выпить. Ну? Злая ты. Ладно, тогда я сам. Черт, сейчас придет Ирина и такое устроит…

А теперь ты мне скажи, малая: тебе тоже кажется, что Маринка нас всех тогда кинула? По-моему, так она имела право. На все что угодно. Мы же ее по-настоящему достали, ее всю жизнь доставали с особым упорством, вот только нашей тогдашней группе это наконец удалось. Последняя капля, соломинка на спине у верблюда, ну ты поняла. По-хорошему, нас всех убить мало за нее. Ну, кроме тебя, ты-то была чистый ребенок с вот такими глазенками, не понимала ни черта… Стоп, Юлька. А ты сама тогда?.. Черт, выветрилось из головы совсем, вот это смотрю на тебя и думаю: что не так?.. Ну и слава Богу.

И меня тоже. Это я ее кинул, я — Марину, а не наоборот. Я должен был что-то сделать, остановить ее, перехватить, блин, на вокзале, мог бы догадаться. Никто не знал ее так хорошо, как я, она же выскочила за меня, чтоб не соврать, в двадцать один год, и с тех пор мы практически все время были вместе, развод-шмаразвод, какая, блин, разница… Черт, да чего уж теперь.

Но я на нее не стучал! Ты запомнила, Юлька?! Это важно, это самое главное. Маринка, по-моему, так и не поверила… хотя я ей говорил тысячу раз. Я козел, я подлец, я бухая свинья, прости, Юлька, — но я ни разу не стукач. Не стукач!

…Ирочка? А мы тут… Познакомься, это Юля, мы вместе работали на одном проекте. Ну да, именно коллега — а ты что подумала?..

— Но ты же его хоронил. Ведь правда?

— Ну, не сказать, что прямо я… Оля хоронила. Я немного помог ей по организационным делам, так, мелочи.

— И ты видел его мертвым.

— Что?

— Ничего, прости. Тут странно, Яр. Скажи, а ты когда-нибудь раньше слышал это название — Поддубовая-5? Например, от Михайля?

— От проводника того поезда, когда искал тебя. И сразу понял, что это и вправду была ты… не знаю почему. Может быть, и да, слышал раньше. Но не помню точно.

— Кстати, когда ты разговаривал с тем проводником?

— Тогда же. Почти сразу после того, как ты пропала. Я быстро его нашел.

— А почему…

— Я подумал, что тебе нужно немного побыть одной. Нет?

— Да.

Он шел рядом, поскрипывая в такт моих шагов, легко и уверенно толкая перед собой плетеную коляску. Все он говорил правильно, все разрозненное сходилось, всему непостижимому отыскивались пояснения… На самом деле ничего по-настоящему убедительного, такого, что опровергало бы мои подозрения и разрешало бы сомнения, он не сказал. Просто мне очень хотелось поверить, что Яр — это Яр. Прежний, неизменный, надежный и невозмутимый. Что он оказался здесь пускай не случайно, но вполне закономерно и логично, а к тому, странному, необъяснимому, он отношения не имеет. Что я теперь не одна — против всего этого.

Зимний лес покачивал кружевными ветвями, мы с Яром шли по тропинке одним танцевальным шагом, в одном общем ритме, легко катилась коляска по утоптанному снегу, крепко спала девочка с полупрозрачными веками над бездонными глазами — и я рассказывала ему об всем. Так было хорошо и правильно. Так было всегда, если не считать нескольких пускай долгих, но маловажных перерывов. Наше с ним время застыло в янтаре, а потому сохранилось насовсем, неизменное, нетленное, настоящее. Теплое и почти живое.