Андреа Де Карло - О нас троих

Наконец, когда я уже готов был сдаться, Марко нашелся возле вытащенных на берег лодок и катамаранов; он так самозабвенно обнимался с какой-то девушкой на причале, что я узнал его только по голосу. Я вгляделся в полумрак у воды и увидел его, без пиджака и уже почти без рубашки: он склонился над белым платьем, длинными белыми ногами и черными блестящими волосами, ниспадавшими на песок.

Я застыл как вкопанный в паре метров от них, покашлял, но они даже не обернулись. Я почти различал их дыхание в размытой пелене из музыки, голосов и смеха, доносившихся из освещенного сарая. Я подошел совсем близко; они сплелись еще теснее, я слышал прерывистый, шелестящий голос Марко, ее смех с высокими звенящими нотами. Я обернулся, посмотрел на огни, потом опять на Марко и девушку, но смог различить только две слившиеся тени.

— Марко? — сказал я. Он не реагировал. — Марко, — сказал я громче, чувствуя себя непрошеным гостем, вуайеристом, разрываясь между обещанием, данным Мизии, и желанием уйти.

— Марко? — повторил я еще громче, стоя в метре от них и в полутора метрах от кромки воды, весь взмокший, полный сомнений и переставший что-либо понимать.

Марко отделился от девушки: то ли хотел ответить, то ли не мог разглядеть меня против света. Длинноволосая девушка потянулась, медленно и лениво, словно зевнула; невдалеке из черной стоячей воды выпрыгнула рыба.

— Мизия просила кое-что тебе передать, — сказал я, но из горла вырвались какие-то нечленораздельные звуки, похожие на заклинание.

Марко не сводил с меня взгляда; я лишь смутно видел его лицо, но всеми клетками своего тела ощущал, как обострились его чувства. Мы находились в точке равновесия между звуками празднества и влажной, глубокой тишиной озера, в которой все теряло смысл и жизнь уходила из слов. Мне показалось, что Марко напряг все силы, пытаясь преодолеть сопротивление тишины, он почти поднялся на гребень фразы, но не сумел и опять накрыл собой тень длинноволосой девушки, будто провалившись в отражение в черном зеркале.

И я понял, что больше не могу там оставаться, и сделать тоже ничего не могу, оставалось только пойти искать Мизию в суматохе гостей, я искал ее минут пятнадцать и не хотел найти, не знал, что сказать, у меня не осталось чувств, не осталось ни сил, ни мыслей. Наконец я нашел ее в большом освещенном сарае, она сидела на краю эстрады, с которой музыканты уже убирали инструменты. Увидев меня, она вздрогнула, но тут же поняла по моему взгляду и походке, что Марко не придет. Я видел, как ее взгляд потух, напряжение спало, какой-то миг она выглядела совсем потерянной, но потом ее энергия вернулась, и теперь казалось, что она готова справиться с чем угодно без посторонней помощи и поддержки. Она чуть покачала головой и ни о чем меня не спросила; я тоже покачал головой, сунув руки в карманы и глядя на нее, наверное, с совершенно убитым видом.

Она улыбнулась; послала мне воздушный поцелуй, коснувшись губ кончиками пальцев. Через секунду она уже стояла рядом со своим мужем Риккардо: он повернулся, поцеловал ее и опять вернулся к друзьям, он смеялся и шутил, и даже не подозревал, что всего несколькими минутами раньше могло случиться с его несокрушимой верой в реальные факты.

В сентябре я сошелся с девушкой по имени Рамина, которая бросила меня в октябре, потому что, по ее словам, в голове у меня сплошной туман и неразбериха, я ору, а не разговариваю, размахиваю руками, слишком много пью и вообще испортил ей жизнь. В ноябре я участвовал в выставке молодых художников-неформалов, продал четыре картины и на два месяца уехал в Бразилию. В марте я сошелся с девушкой по имени Сара, которая поселилась в маленькой квартирке на первом этаже моего дома. В сентябре прошла моя первая персональная выставка в настоящей галерее, в Комо. Ни Мизия, ни Марко не пришли, хоть я и отправил им приглашения, но на самом деле я и не ждал, что они появятся.

Марко позвонил мне пару дней спустя и сказал, что очень жалеет, что пропустил мою выставку: они с Сеттимио были в Риме, он обговаривал последние детали с продюсером своего нового фильма.

Через неделю мы встретились в одном из миланских баров. Он, как всегда, опоздал минут на пятнадцать; как всегда, сказал, что ненавидит заставлять кого-то ждать, а меня в особенности. На этом этапе своей жизни он стал еще стремительнее, категоричнее и нетерпеливее, чем прежде; успех первого фильма, последовавшие за ним непрерывные предложения и назойливое внимание привели его в состояние постоянной боевой готовности, которое сказывалось во всех его мыслях, жестах и даже во взгляде, толкало вперед и делало нетерпимым к любым колебаниям или простоям. Его фильм получил приглашение на половину европейских фестивалей, и в Канаду, и в Буэнос-Айрес, ему давали премии, о нем писали восторженные статьи, у него брали интервью, и потому его внутренние ритмы ускорились и обострило его восприятие: теперь он мгновенно обегал взглядом битком набитый бар, выхватывая интересные детали и с ходу отбрасывая все ненужное.