Андреа Де Карло - О нас троих

— Кто — все? — спросила Мизия, чуть наклонив голову и чуть изменившимся голосом.

— Все, — сказал я. — Я, твой брат, Марко. Даже во Флоренции, в твоей реставрационной мастерской волновались.

— И Марко? — переспросила Мизия как бы мимоходом.

— Ну да, — сказал я. Мне хотелось перевести разговор на другую тему, но я не сумел.

— Он тебе сам сказал? — Мизия напускала на себя безразличие, но я слышал, как дрожит ее голос.

— Ну конечно, он так прямо не скажет, — ответил я. — Ты же его знаешь, всегда все скрывает, строит из себя железобетонного. Но ему точно было скверно. — Я говорил через силу, мне очень хотелось завладеть всем ее вниманием, отвлечь от забот о свадьбе, но этому мешала какая-то неодолимая честность, которая заставляла меня расставить все точки над в их отношениях с Марко.

— Он говорил про меня? — спросила Мизия, залпом допив свою водку с тоником.

— Да, когда мы последний раз виделись. — Я уже проклинал свою честность. — Говорит, не ожидал, что ты сожжешь все мосты. Говорит, не ожидал, что ты вот так исчезнешь, сгинешь, и все.

Мизия заказала нам еще по водке с тоником — от волнения я тоже прикончил свой бокал; она смотрела в окно, я, чтобы сменить тему, рассказывал про свои новые картины, которые продал после выставки. Когда нам принесли коктейли, сразу отхлебнула треть бокала и спросила:

— А как там фильм?

Я рассказал о событиях последних месяцев — и о лихорадочной работе Марко, и о премьере, и о восторженной рецензии с похвалами в ее адрес, и о приглашении на фестиваль. Я восстановил в памяти потрясение, с каким смотрел на нее на большом экране: зрелище это не имело ничего общего с картинами ее будущей жизни в Цюрихе.

К своему актерскому успеху она отнеслась совершенно спокойно, обратив внимание лишь на отдельные мои слова.

— Значит, если бы не Сеттимио, Марко бы все бросил? — сказала она.

— Не знаю, — ответил я. — Наверно. Ты же его знаешь. Выложится по полной, а потом в мгновение ока потухнет и забудет и думать. По-моему, это форма самозащиты. Чтобы было не так больно, чтобы не дать себя ранить, и все такое прочее.

— А еще это форма трусости, — сказала Мизия.

— Почему трусости? — я отнюдь не забыл, как изображал из себя жертву и как шантажировал Марко, узнав об их отношениях.

— Потому что человек не должен ничего бросать, — сказала она. — Потому что человек должен раскрываться и рисковать. Легче всего спрятаться за дверью и судить других, и чувствовать себя самым благородным, и чистым, и цельным.

Я смотрел на нее, без пяти минут жену нейрохирурга, и во мне вдруг проснулась жажда саморазрушения:

— Это я во всем виноват. Это я закатил ему кошмарную сцену в ту ночь, когда налетел на тебя у его подъезда. Это я заставил его почувствовать себя виноватым и предателем.

Мизия покачала головой:

— Ты и вправду думаешь, что Марко сделал это ради вашей дружбы?

— Ну да. — Я все глубже увязал в собственных противоречивых чувствах. — Он пришел ко мне на следующий день и так сказал. На нем лица не было.

— Только вот ты здесь совершенно ни при чем, — сказала Мизия. — Ты был только удобным предлогом, не мог же он признать, что панически боится брать на себя ответственность и связывать себя обязательствами вообще и со мной в частности.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза, и мне казалось, что мы двигаемся на слишком разных скоростях, чтобы держаться вровень. Я залпом допил водку с тоником, Мизия осушила свой бокал одним глотком. Я сказал:

— Прости, а поговорить вы об этом не можете? Не можете встретиться где-нибудь на пять минут, прежде чем ты выйдешь замуж?

— А зачем? — спросила Мизия. — О чем нам говорить?

— О вас, — сказал я. — По-моему, вы не слишком много успели обсудить.

— И сейчас вряд ли обсудим, — сказала она. — В любом случае, времени уже нет. — Она потянулась и встала, словно стряхивая с себя пелену тяжелых мыслей, возвращаясь к тому подвижному состоянию души, в каком пришла. — Ливио, так не забудь, двадцать второго ты мой свидетель, — напомнила она.

На улице нас облепили чужие взгляды, казалось, у прохожих нет другого дела, как только пялиться на красивых неприступных девушек, шагающих к трамвайной остановке со своими кособокими друзьями.

В шесть часов я поехал за Марко, так и не оправившись от шока, но когда он спросил, что со мной такое, ответил: «Ничего». На моем «пятисотом» мы добрались до дома Сеттимио Арки, который должен был отвезти нас в Лавено на своем старом «мерседесе»; всю дорогу я пытался придумать, как сказать Марко о Мизии, но в голову ничего путного не приходило. Все мне казалось слишком абсурдным; я начинал нервно смеяться еще до того, как произносил хотя бы слово.