Андреа Де Карло - О нас троих

Все семьдесят минут, пока длился фильм, мы сидели молча, в таком напряжении, что когда по экрану поползли кустарного вида титры, и погас проектор, и загорелся свет, мои натянутые нервы сдали, и я вдруг захлопал в ладоши.

Марко схватил меня за запястье:

— Ливио, прекрати, — но снизу раздались еще хлопки, хоть их и трудно было назвать овацией или бурными аплодисментами. В другом конце зала кто-то спросил: «Что, уже кончилось?»; кто-то сказал: «А когда кино начнется?». Одинокие голоса доносились к нам из огромного полупустого пространства, не сливаясь воедино, с высоты мы видели в разных точках зала такие же одинокие, отдельные жесты: кто-то зевнул, кто-то надел куртку, кто-то что-то уронил и теперь шарил под креслом, кто-то поцеловал девушку, кто-то смотрел вверх. Народу было больше, чем перед началом, должно быть, они просочились в зал уже во время фильма; Сеттимио расточал вокруг еще больше радушных жестов и улыбок.

Марко стремительно сбежал по лестнице, я за ним, через служебный вход мы выскочили на запруженный машинами ночной проспект.

— Эй, может, подождем Сеттимио? — сказал я. — И с директором попрощаемся? И на реакцию зрителей посмотрим?

— Реакцию мы уже видели, — сказал Марко, не замедляя шаг. — Я ухожу, а ты как знаешь.

Мы перешли улицу, добежали до автобусной остановки, едва успели вскочить в уже закрывавшиеся двери, совершив за несколько минут резкий переход от полумрака и неподвижности кинотеатра к яркому свету, свободе и скорости. Когда мы отъехали на четыре или пять остановок, Марко сказал:

— Чтобы я еще хоть раз, твою мать. Чтобы я хоть раз еще вляпался в такое.

— Но почему? — удивился я. — Разве ты не для того снимал фильм, чтобы его кто-то увидел? Разве не для этого снимают фильмы?

Марко смотрел на убегающую вдаль свинцово-серую дорогу:

— Сам не знаю, для чего я его снял. Я и во время съемок не больно много об этом думал. Но точно не для того, чтобы все кончилось вот этим.

— Но фильм-то отличный, — сказал я. — Его, черт возьми, действительно стоило показать публике. И, между прочим, кому-то он понравился. Слышал аплодисменты?

— Слышал, — отозвался Марко чрезвычайно язвительным тоном, какой появлялся у него в минуты разочарования, когда он боялся разочароваться еще больше.

Сеттимио Арки не на шутку разозлился, что мы с Марко сбежали после премьеры, он орал на меня по телефону: «И это, вашу мать, после того, как я в лепешку расшибался ради этого треклятого фильма! Ну этот-то вообще, полоумный, так еще и ты туда же!».

Я попытался объяснить, какие сложные чувства испытывает Марко к своему фильму, но его это не слишком успокоило. Однако неделю спустя, когда я сидел дома и писал картину в довольно мрачных тонах, он позвонил в домофон и в страшном возбуждении выпалил: «Давай открывай эту гребаную дверь, живо, пусти меня!».

Он влетел в квартиру с газетой, открытой на странице с новостями культуры:

— Нет, ты посмотри, ты только посмотри!

Я увидел заголовок: «Новые звезды кино: два ярчайших дарования», а под ним три колонки текста, где фильм Марко был назван «подлинным событием в жизни современного итальянского кинематографа, прозрением истинно нового, вызывающе необычного киноязыка», а Мизия Мистрани — «настоящим открытием, поразительным, врожденным талантом».

Мы бросились к Марко; его реакция на статью была примерно такой же, как при виде лежащих у меня на кровати коробок с пленкой и прочей аппаратуры: в глазах мелькнуло секундное замешательство от того, что реальность вторглась в мир его воображения и вдруг лишила его свободы маневра.

Но он был доволен; я прочитал рецензию вслух, под аккомпанемент Сеттимио, с выражением повторявшего за мной все похвалы. Марко мерил шагами свою мансарду, сырую и душную, несмотря на открытое слуховое окно:

— Невероятно, такое впечатление, что там говорится о чем-то другом, правда? О чем-то таком из параллельного мира, где всё чуть лучше и чуть менее реально, чем у нас?

Следующие несколько дней мы о фильме не говорили, никаких откликов на показ тоже не появлялось; с каждой встречей мы думали об этом все меньше и меньше, пока наконец не перестали думать совсем.

Марко занимался совсем другим, голова у него была забита мыслями о том, как снова не погрузиться в ту же трясину, из которой его на время вырвал фильм: он хотел устроиться рабочим на нефтедобывающую платформу где-нибудь в северных морях, уехать в израильскую пустыню в кибуц, обокрасть какого-нибудь негодяя или найти заброшенный дом в Центральной Италии и жить там, ни от кого не завися. Он не знал, чем платить за квартиру и на что жить; реальная жизнь с ее тяготами давила на него, вновь подталкивая к вымыслу, возвращала к прежней манере говорить обо всем на свете и всех вокруг заражать своим воодушевлением.