Андреа Де Карло - О нас троих

— Ну да, — сказала Мизия, безуспешно пытаясь улыбнуться.

Я уже не мог остановиться: досада, глупость, зависть, недовольство, усталость, ревность, разочарование, неуверенность — все эти чувства, сплетаясь воедино, жгли меня изнутри.

— И чтобы он ни делал, все только приходят в восхищение и превозносят его до небес. Судьба у него такая, что ли. Ты вспомни хоть историю с Перу: прославленный режиссер наплевал на успех, признание и деньги, которые сами шли в руки, ради какого-то заурядного и опасного репортажа не побоялся рисковать жизнью, вернулся домой со сломанной ногой и шедевром под мышкой.

Мизия, не отводя от меня глаз, вернулась к мойке за ложкой крема, я тоже сделал несколько шагов, чтобы дистанция между нами оставалась прежней.

— Разве я не прав? — продолжал я. — Он — всемирно известный режиссер, и он ничего не боится, даже кануть в неизвестность, но что бы он ни делал, его талант всегда останется при нем. Даже если он живет как хиппи и получает первую премию в Брайтоне из рук самой королевы, и вот пожалуйста, он даже галстук не надевает на церемонию.

Мизия смотрела на меня, подбоченившись.

— Ничего себе!

— Сдохнуть можно! — подтвердил я, но мне хотелось биться головой об стенку, так загорелись ее глаза.

— А мы с тобой с головой в буржуазном быте? — сказала Мизия. — Точно водолазы, которые ныряют под воду, подальше от возможных бурь?

— Вроде того, — ответил я. Я думал о том, что мы спустились на разную глубину, она и я.

— Только потом у них все равно кончается воздух, — сказала Мизия. — Корабли уходят — и связь с ними прерывается.

Она прошлась вдоль стены, двигаясь почти как в первом фильме Марко.

— И вот они стоят на дне, обвязанные грузами, — сказала она, — а дышать им нечем.

— О Господи, хватит, — сказал я с чувством, что и вправду задыхаюсь.

Мизия остановилась перед одним из шкафов; на секунду мне показалось, что она застыла на тонкой грани между той, какой была, и той, какой стала: между нетерпимостью и сдержанностью, между свободой и благовоспитанностью, между ребячливостью и зрелостью. Я напряженно вглядывался в ее лицо, следил за сменой его выражений, словно ожидая найти в нем ответ на все мучившие меня вопросы.

Потом она тряхнула головой; ее лицо разгладилось, дыхание стало спокойным, и она опять предстала элегантной и здравомыслящей сеньорой из высших кругов, матерью двоих сыновей. Ее внутренний свет померк, и я тоже расслабился.

Сразу после завтрака Мизия повела нас с Паолой и детьми смотреть сад. Она показывала, какие деревья росли здесь раньше, еще при отце Томаса, а какие она посадила сама; с веток над нашими головами вспархивали пунцовые чижи и другие птички ярких окрасок, из тени деревьев мы выходили на яркий свет и невольно щурились. Мизия знала названия всех растений в саду: и как они звучат по латыни, и как их называют в народе, она произносила их уверенно и восхищенно, словно гордилась этим своим столь непростым достижением.

— Когда я жила в Милане, я бук от платана отличить не могла, — говорила она, — пришлось начать с азов. Первые годы я читала все книги по ботанике, какие только удавалось раздобыть. Вот тюльпановое дерево, — упоенно, нараспев произносила она.

Паола кивала и даже улыбалась, когда Мизия на нее смотрела, но была напряжена, как струна — все это вызывало в ней явное отторжение. Возможно, она вспоминала наш дом в Ломбардии, возле автострады, где в саду торчали разве что какие-то сухие прутья, а чахлая трава тут же покрывалась инеем. И когда она сейчас шла рядом с Мизией, мрачная и надутая, она даже вызывала у меня умиление, но и раздражение тоже, и мне все хотелось встряхнуть ее и крикнуть, что пора ей прекратить притворяться.

За нами увязались три собаки, они то ластись к нам, то вдруг останавливались в нерешительности, видно, совсем отвыкли от хозяев за время их отсутствия. Дети пытались их погладить, гонялись за ними по коротко стриженной траве. Только маленький Ливио немного отставал от нас; своим сосредоточенным выражением лица он напоминал мне отца и всякий раз, как замечал мой взгляд, отворачивался, недовольный, что его изучают.

Мизия привела нас на поле, где стояли десятки небольших цитрусовых деревьев, пожелтевших и наполовину высохших.

— О, матерь божья, — воскликнула она и потрогала пальцами несколько засохших веточек, словно переживая за каждую из них.

— Их не поливали? — спросил я.

— Про них вообще забыли, — сказала она, продолжая разглядывать ряды малорослых полумертвых деревьев. — Не поливали, не пропалывали, не удобряли. Забыли и все. Это Пьеро должен был всем этим заниматься. Он затем сюда и приехал.