Андреа Де Карло - О нас троих

— Он показался мне хорошим человеком, — сказала Паола самым своим размеренным голосом. — И глаза у него добрые.

— Глаза у него бандитские, — почти прокричал я. — Видал я таких и распознавать их научился.

Я весь взмок, бока и спину покалывало от неуверенности, и то, что мы с Паолой совершенно перестали понимать друг друга, было невыносимо; я страшно злился на Мизию, которая получается, сорвала нас с места, вырвав из рождественского покоя нашего дома в ломбардской глуши только затем, чтобы в очередной раз толкнуть в пучину хаоса, страха и сомнений, как раз когда я совершенно к этому не был готов. В памяти всплывало, как она поправляет волосы, слушая собеседника, как пристально смотрит на то, что ей интересно, не обращая внимания на все остальное, и у меня, похоже, пропало всякое желание встречаться с ней после стольких лет разлуки.

— И что теперь прикажешь делать? — прокричал я Паоле. — Я не хочу один за все отвечать. Давай, решай ты, как скажешь, так и будет.

Элеттрика совсем расстроилась, Веро продолжал похныкивать.

— Не кричи так, — сказала мне Паола, — на нас все смотрят.

Вернулся, весь запыхавшись, толстый водитель с табличкой. «Синьора Энгельгардт, синьора Энгельгардт», сказал он, рисуя в воздухе телефонную трубку, чтобы объяснить, как он все прояснил. Паола бросила на меня пронзительный взгляд, полный укоризны.

Ни слова не говоря, я отдал водителю тележку с чемоданами; мы сели в неповоротливый черный «линкольн» и поехали в Буэнос-Айрес; всю дорогу мы так напряженно и обиженно молчали, что даже дети притихли.

«Муфлон де оро» оказался старой роскошной гостиницей в центре города; в холле — сплошь темное дерево, блестящая латунь, бордовый бархат; на ресепшене, стоило мне произнести свое имя, все лица озарились улыбками, а головы склонились в знак уважения, швейцар подтвердил вполголоса, что мы гости сеньоры Мизии Энгельгардт и что она ждет нашего звонка. Девушка в розовом костюме, почти не оставляющем ей свободу движения, отвезла нас на последний этаж в забранном в клетку лифте и провела в номер-люкс с деревянными полами, диванами, креслицами, пуфиками в каждом углу, зеркалами в золоченых рамах и тяжелыми портьерами.

— Простенькое такое место. За две ночи мы тут истратим все, что взяли с собой, — сказала Паола, как только девушка вышла; взгляд у нее был многозначительный.

— Мы их гости, — отрезал я сухо, хотя поначалу и не собирался принимать такой подарок. На самом деле я не мог, как ни приглядывался, найти хоть какое-то соответствие между обстановкой места и вкусом Мизии, разве что всю эту роскошь смягчала ее бесконечная ветхость. Но даже букет на столике в гостиной Мизия наверняка сочла бы слишком уж претенциозным; уж я-то знал, что все это не в ее вкусе, и чем больше я обо всем этом думал, тем больше удивлялся, почему Мизия послала за нами водителя, а не приехала сама в аэропорт. Хотелось побыстрее понять, как сильно она могла измениться с тех пор, как мы с ней виделись в последний раз, и насколько серьезно, и какие грани ее многогранной натуры могли за это время проявиться в ущерб остальным.

Я снова попытался позвонить ей, но какая-то женщина, судя по голосу — прислуга, ответила, что Мизии нет и неизвестно, когда она вернется.

Паола занялась детьми: их надо было сводить в туалет, дать попить, переодеть, а они продолжали хныкать из-за всяких пустяков, пока с изумленным любопытством не прилипли к телевизору, где говорили по-испански.

— Сколько мы пробудем в Буэнос-Айресе? — спросила Паола.

— Недолго, думаю, — как можно небрежнее ответил я: с Мизией я никогда до конца не чувствовал хозяином себя самого, но все же хотел заранее защитить ее от любых нападок. — Думаю, мы очень скоро уедем за город.

— Что значит «думаю»? — сказала Паола. — Что значит «очень скоро»? Завтра, послезавтра? Или мы так и будем здесь сидеть, пока Мизия не соизволит сообщить нам свои планы?

— Почему у тебя такой тон? — сказал я. — Ведь она из лучших чувств пригласила нас к себе.

— Нормальный тон, — сказала Паола. — Просто хочу узнать, какие у нас планы, по-моему, это вполне нормально, разве нет?

— Мизия сейчас позвонит, вот увидишь, — сказал я. — Ей хотелось, чтобы мы приехали и ни о чем не думали.

Паола кивнула головой, но осталась при своем мнении. Я понимал ее, но это не мешало мне злиться на нее за то, что она все равно будет стоять на своем и не способна увидеть происходящее в другом свете, отнестись ко всему этому попроще, полегче. Мы прождали Мизию еще час, ошарашенные сменой часовых поясов и сезонов, потом, понимая, что до вечера еще далеко, никто не звонит, дети капризничают, а напряжение между мной и Паолой все нарастает, словно мы собираемся взять друг друга измором, я предложил пойти прогуляться по городу.