Андреа Де Карло - О нас троих

Это было удивительно — вновь слышать переливчатую мелодию голоса Мизии, такого родного и бесконечно далекого.

— Да никаких планов. — Я старался говорить как можно энергичнее, но сам слышал, что у меня это не выходит. — А у тебя?

— Сколько лет мы не виделись, Ливио? — спросила Мизия; иногда, под напором собственных вопросов, она пропускала мимом ушей вопросы собеседника.

— Лет пять? — сказал я. — Шесть?

Гораздо больше, казалось мне, или гораздо меньше: мое внутреннее восприятие времени было искаженным и расплывчатым, словно я только что чудом избежал автомобильной катастрофы.

— Разве ты не был нашей службой времени? — сказала Мизия. — Нашим вечным хронометром с автоматическим заводом?

Меня поразило, что она сказала «нашим», да еще и повторила два раза.

— Память у меня уже не такая хорошая, особенно в последние годы. Уж не знаю, что это — возраст, или свежий воздух, или семейная жизнь так действует.

Мизия засмеялась, как всегда заразительно. Я тоже засмеялся; снизу доносились шум телевизора и голоса детей, жены.

— Ты где? — спросил я.

— В Буэнос-Айресе, — сказала она. — Но через неделю мы уезжаем за город, вот я и решила пригласить тебя. То есть вас. Ты еще женат, да?

— Да, — сказал я, стараясь не впасть в виноватый тон. — А ты?

— Само собой, — сказала она. — А сколько у тебя детей?

— Двое, — сказал я. — А у тебя?

Я не понимал, как могли мы столько времени не видеться и не созваниваться; злился сам на себя, на ловушки, в которые мы угодили, на трясину повседневности.

— Тоже двое, — сказала Мизия.

Мы немножко помолчали, слушая телефонные помехи, осаждаемые — оба, полагаю — возможными словами, фразами и мыслями без слов, которыми так хотели обменяться.

— Так что? Приедете? — сказала Мизия. — У нас тут лето в самом разгаре. За городом чудесно: будем купаться в реке, кататься на лошадях и любоваться удивительными птицами.

— Не знаю, — сказал я, ослепленный светом и красками ее голоса. — Я должен подумать. Это так неожиданно.

— И сколько ты теперь будешь думать? — спросила Мизия.

— Да нисколько, — ответил я, стыдясь своей нерешительности. — Мне только надо поговорить с Паолой. Как быть с маленьким, и все такое. Ему всего три с половиной.

На самом деле надо было также понять, где взять деньги на поездку. Все мои сбережения пошли на ремонт дома, и не за все еще было заплачено.

— Моему маленькому почти пять, — сказала Мизия. — Он ведь на несколько месяцев младше Элеттрики? Им будет весело вместе! Вот увидишь, найдут чем заняться.

— Я очень скоро тебе отвечу, — сказал я, чтобы она не решила, что жизнь повязала меня по рукам и ногам. — Перезвоню на днях, обещаю.

— Я посылаю вам билеты, — сказала она. — Прямо сегодня. Заказываю на двадцать седьмое, и тогда вы встретите Рождество с вашими родными, мы — с нашими, а потом будем делать вместе что хотим.

— Нет, нет и нет, — запротестовал я, уже поддаваясь ее нежеланию ждать, не зная, когда же я перезвоню, и находясь в подвешенном состоянии. — Я сам куплю билеты, если мы решимся.

— Брось, — ответила она, — идея моя, так что билеты я вам вышлю. Но вы просто обязаны, приехать. Не можем же мы, Ливио, прожить еще целую жизнь, не видясь.

— Я поговорю с Паолой, и мы решим, — сказал я, но на самом деле все уже было решено: я так загорелся, что у меня даже сердце заболело.

Мизия резко сменила тон; и эту ее привычку я тоже отлично помнил.

— Ливио, так вы приедете, обещаешь?

— Обещаю, обещаю, — сказал я, не в силах устоять на месте.

Мизия поколебалась несколько секунд — так колеблется чуть-чуть неспокойное море.

— Значит, скоро увидимся, пока, — сказала она, вдруг оборвав разговор, как было ей свойственно.

Я опять подошел к окну: сухая ветвистая бузина, следы детских сапожек на снегу у кромки огорода. Я с удивлением подумал, что провел столько лет, годами не отъезжая от дома дальше, чем на несколько десятков километров; я не понимал, как такое могло случиться, как я мог забыть, или куда-то запрятать, или вообще утратить всякую любознательность, неугомонность, просто физическую потребность видеть что-то новое — что считал неотъемлемой частью себя самого, наравне с чертами лица или походкой. Я думал, кто тут виноват: я сам, или Паола, или дети, или сама жизнь; и правда ли, что мы все же взрослеем, или это просто эвфемизм, означающий, что возможности наши уже не те.

— Кто звонил? — крикнула мне снизу Паола.

— Мизия Мистрани, — крикнул я. — Мы летим к ней в Аргентину.