Денис Гуцко - Бета-самец

Сна как не бывало. Будто так и пролежал полночи, ворочал мысли свои негабаритные, муздыкался с ними и так и эдак, пытаясь хоть как-то рассовать-пристроить.

Самое мерзкое из предстоящего — встреча с Антоном. А без этого не обойтись никак. Антон и в армии любил встретиться с тем, кого недавно отоварил: поговорить по душам, выяснить планы на жизнь, уточнить, понятно ли, за что получил. Общителен Антон после драки. Настоящий альфа-самец: не просто так подминает — все растолкует, объяснит.

Выпил кофе, стоя у окна, глядя в растекающуюся над синей рощей молочную струйку. Затопленные этой струйкой звезды нервно мерцали, отбивали тревожную морзянку.

— Все, хватит, — сказал он со злостью.

Вытащил провод кофемашины из розетки, отправился в каминную.

Одежки Сергея скинул обратно в мешок, сверху пристроил кофемашину. По условиям игры, одну вещь можно взять с собой. Не считая сигарет. И теплых носков, и шапки. Ну, еще белье… мыло… шампунь. И бодяга. Да, ежик?

Набралось две сумки, считая провиант.

Главное — переодеться в Сережину одежду. Переоденешься — и нет тебя. Ищи-свищи.

Выбрал саншайновский костюм.

Все должно выглядеть пристойно и оптимистично. Это не бегство, это организованное отступление. Временно. До подхода основных сил. Всем сохранять спокойствие. Паникеров и саботажников расстреливать на месте.

Рукава длинны, сидит мешковато. Но в целом не так ужасно, как ожидал. Правда, кроссовки под деловым костюмом делали его похожим на начинающего бомжа. Решил побриться. Душ принять напоследок. Обязательно.

— Симку сменить не забудь, — напомнил он себе в последний момент и полез в ящик стола, где хранил разную мелочовку.

«А что если путь этот не имеет ответвлений? — испугался он в последний момент. — И приведет туда же, куда Сергея привел?»

— Можно, конечно, прогнуться, — сказал Топилин одноглазому человеку в зеркале ванной комнаты. — Извиниться. Будет не намного противней, чем было. Не ты один такой.

Постоял, послушал — что там, внутри? Вроде, ничего особенного. Только страх. Это нормально.

Любореченск у него за спиной сиял гигантской рухнувшей люстрой, в «Яблоневых зорях» было темно по-деревенски. Никакого электричества. Лишь луна из-под густых облаков.

На въезде шлагбаум, закрытый на обычный навесной замок. Граница. Город кирдык. Дальше — настоящая глушь, исконная неприукрашенная провинция. В нескольких дворах лениво тявкнули собаки. Топилин бросил машину на обочине: утром загонит, когда проезд будет открыт или сторож объявится. Поднырнул под шлагбаум и пошел, время от времени выставляя вперед руку. Отвык от такой темноты — слепой, сплетенной с тишиной в единую ткань. Та самая — глухая дремучая тьма, сосущая мозг через беспомощный зрачок. Шепотки ветвей, блики и царапины света — для того только, чтоб подманить, помочь тебе кануть в беспросветность. Где-то в ней посеяны люди — разные, но одинаково страшные. Жестокие, несчастные, глупые и всезнающие, мятущиеся и мирно тонущие в скуке, даже влюбленные, — и те опасны. Люди из темноты. Прорастают тихонечко, впитывают силу. В чем сила, брат? Ответят пошлостью попсовой. Но вдруг шагнет тебе навстречу другой, промолчавший — и нож под ребро. А может учтиво спросить, который час. И все равно напугает до смерти. Так-то. Провинция: привет из мрака. Здесь вам не тут. Отсюда — туда, незнамо куда. За семь морей, в огонь и в воду. Поди, в ногах-то правды нет. На семито ветрах всё за семью печатями. Потому и некому нашего чеботаря перечеботарить, а колпак его перевыколпаковать.

Чтобы рассмотреть номера и названия улиц, подходил поближе к воротам. Кое-где просыпались собаки, и тогда тишина взрывалась пронзительным лаем.

Номер сто тридцать два по Окраинной улице — на самом краю поселка. Озяб, пока шел. Справа соседский участок, вдали военный аэродром. Двухэтажный кирпичный домик. Сбоку прилеплен металлический сарай с широкими двустворчатыми воротами. От ворот до крыльца — утоптанная тропинка. Другая — от крыльца за угол дома. К туалету, догадался Топилин.

Как он тут вообще жил, вчерашний креативщик? Как и чем здесь можно продержаться полтора года? Деньги у него, наверное, оставались. От тех сбережений, которые растренькал на журнальную затею. Но чем тут заниматься? Утро, и целый день, и потом долгий неподвижный вечер.

Голосовал ли он на трассе попуткам, когда все-таки отправлялся в город? Или шагал по обочине к автобусной остановке, не глядя на проносящиеся мимо машины?