Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

Склонившийся над нарядами Дмитрий Дмитрич искоса взглянул на Арсентьева, блеснули синеватые белки:

– Стыц, моя радость. Опять я?

– Тебе удобней.

– Пусть то… общественность этим занимается.

– Подключим и общественность.

Пташнюк поморщился, бросил карандаш:

– Не люблю я с интеллигенцией возиться. Вот, ей-богу, не люблю! С рабочим человеком легче. Он мне матюга, а я ему пять матюгов, и порядок. Договорились, поняли друг друга.

– Никаких матюгов! – Арсентьев строго округлил глаза. – За грубость буду строго наказывать. Ты меня понял?

– Понял, понял. Дмитрий Дмитричу всегда самая грязная работа достается.

– На то и заместитель.

Операция, которую Дмитрий Дмитрич Пташнюк осуществил в одно морозное утро конца октября, не имела кодового названия, почти не готовилась, но, тем не менее, проведена была с ошеломляющей дерзостью.

Рабочий день в конторе начинался в девять. В две минуты десятого Дмитрий Дмитрич собственноручно запер изнутри входную дверь, положил ключ в карман и не спеша пошел по коридору, заглядывая в камералки. В комнатах оказывалось по одному – по два человека, некоторые двери были вообще еще опечатаны. Лишь бухгалтера сидели на местах в полном составе.

Тем временем дверь начали нетерпеливо дергать, трясти, стучать в нее кулаками и ногами. Дойдя до конца коридора, Дмитрий Дмитрич так же неспешно повернул обратно. В первой от входа комнате для него несколько дней назад оборудовали кабинет, переселив камеральную группу гидроотряда. Дмитрий Дмитрич широко распахнул дверь с новенькой табличкой «Заместитель начальника экспедиции» и взглянул на часы. Десять минут десятого, на первый раз хватит. Он протянул уборщице тете Даше ключ, а сам отошел немного назад и стал посреди коридора.

Толпа опоздавших ворвалась с возгласами негодования, мигом заполнила крошечный вестибюль-тамбур. Передние, увидев Пташнюка, замерли. Образовалась пробка. И в это время Дмитрий Дмитрич гостеприимно указал рукой на открытый кабинет:

– Сюда, сюда разом проходите, не стесняйтесь.

Задние поняли, что это ловушка, и повернули было обратно, но бдительная тетя Даша, следуя полученным указаниям, успела снова запереть дверь.

Пташнюк действовал наверняка. Арсентьев с утра уехал на базу, главный геолог всегда приходит в половине девятого, главбух предупрежден. С остальными можно не церемониться. Дмитрий Дмитрич прошел за письменный стол и, слегка куражась, сказал:

– Ай-яй-яй. Взрослые люди, а на работу опаздываете. Сколько вас тут? – тыча в каждого пальцем, он принялся считать. – Раз, два, три… Шишнадцать человек! Ай-яй-яй.

– Ашнадцать, – негромко поправил кто-то, но Дмитрий Дмитрич не понял насмешки. Он был несколько разочарован. В сети попалась мелкота – итээровцы младшего и среднего состава, чертежник, топограф, машинистка. Крупная рыба еще не подошла. Интерес Дмитрия Дмитрича сразу поубавился, и он скомкал продуманное заранее внушение:

– Давайте, голуби, то… условимся. На первый раз прощаю, даже фамилии не запишу. Но больше не опаздывайте. Соблюдайте трудовую дисциплину. К нарушителям применим то… административные меры. И товарищам передайте. – Дмитрий Дмитрич выдержал паузу и добавил: – Все. Идите работайте.

Надо заметить, что на камералке давно установилось собственное мнение по поводу того, что считать опозданием. Десять-пятнадцать минут – это вообще не опоздание. Полчаса – тоже не страшно, мало ли чего: может, человек откапывал дверь, может, ждал, пока привезут воду, или голова болела у человека и он зашел в буфет полечиться, а может, просто лег поздно. Словом, причин много и все уважительные. Час – это уже опоздание; когда войдешь, кто-нибудь обязательно на часы посмотрит. Ну, а полтора часа и больше – тут уж начальник партии в меру собственной деликатности попросит или потребует устное объяснение.

Князев это общее мнение разделял. Главное, чтобы отчет двигался по графику, чтобы каждый исполнитель сдавал свои главы или разделы в срок, Не успеваешь – оставайся после работы. На камералке, как и в поле, день ненормированный, но в целом геологи отрабатывали положенное время и зимой.

В тот день Князев опоздал на двадцать пять минут: зашел на почту сделать два перевода – матери в степное алтайское село и сестренке-студентке в Новосибирск – и простоял в очереди. Когда ему рассказали о случившемся (из их комнаты попались Высотин и Сонюшкин), он помрачнел. Прежнее начальство время от времени напоминало о трудовой дисциплине, но чтобы так… Однако в КЗОТе не написано, что можно опаздывать, и Князев, разрушая надежды подчиненных на его поддержку, сухо и недвусмысленно сказал: