Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

В веселой этой толчее не было однообразия. Стандарты больших городов сюда еще не дошли, в пестроте причесок и нарядов чудилось что-то карнавальное: от косичек и перманента до челок и шиньонов, от ширпотребовских уродливых чоботов и жакеток с ватными плечами до наимоднейших туфелек, японского силона и мини-юбок. Тут же шевиотовые костюмы моделей первых пятилеток и роковые «дуды» конца пятидесятых годов, а в центре зала выпендривался заезжий молодой человек в немыслимой вязаной кофте и клешах со складками внизу. Но все, почти все оставили зимнюю обувь в раздевалке, и Князев прятал под стул ноги в рыжих собачьих унтах.

Попадались знакомые, приветствовали, интересовались, почему он сидит, и уплывали, влекомые медленным водоворотом. Танцы следовали один за другим, почти без перерыва, в зале было жарко. От мелькания лиц, шарканья подошв и всхлипываний баяна Князеву сделалось нехорошо, скучно и одиноко. Словно стеклянная стена возникла между ним и залом. Потянуло на свежий воздух. Он встал, поискал глазами Переверцевых, чтобы попрощаться. Нигде их не, было видно. Он начал пробираться к выходу и вдруг увидел их в двух шагах от себя. Они танцевали – медленно, через такт. Тамара прильнула щекой к груди мужа, положила руки ему на плечи, а он, касаясь подбородком и губами ее волос, вел бережно-бережно, и вокруг них тоже была стеклянная стена. Переверцевы праздновали свое примирение.

Князев быстро оделся и вышел, с облегчением вдыхая морозный воздух. Было не более одиннадцати, но поселок уже спал, лишь кое-где светились окна да редкие лампочки на столбах отмечали главную улицу. Домой не хотелось, дома никто не ждал. Он неторопливо шагал по пустынной укатанной дороге, следя, как по мере приближения к уличным фонарям тень его то удлинялась, то укорачивалась, то двоилась. Миновал мостик, пекарню, Первый магазин, и тут ноги сами понесли его в проулок, где вдоль пустыря стояли темные избы. В серебристом, отраженном от снега тусклом свете луны на ущербе видна была малоезженная дорога. Лениво побрехивали собаки.

Возле третьего от угла дома Князев свернул по тропинке, подошел к темным окнам. Тихо было, в доме спали. Снег под окнами лежал нетронутый, нетоптанный. Князев кинул в ближнее окно комком смерзшегося снега. Стекло звонко тинькнуло. За окном Князеву почудилось какое-то шевеление, но занавеска осталась неподвижной. Нет, не ждали, его здесь сегодня или просто не слышали. Он поднял еще комок, подержал в пальцах, но бросать не стал. Постоял, прислушиваясь, и пошел обратно.

Дом, где он жил, стоял на окраине, на самом берегу Енисея. С каждым паводком береговой обрыв приближался, но Князев прикинул, что в ближайшем пятилетии его жилищу обвал не угрожает, а загадывать дальше было незачем.

В сенях, почуяв хозяина, завозился и застучал хвостом по полу Дюк. Накануне он сбежал на собачью свадьбу, вернулся на трех лапах, и Князев его запер. «Лежать!» – крикнул он, когда Дюк попытался прошмыгнуть в кухню, и, притянув обитую войлоком дверь, накинул крючок. За сутки квартира выстыла, изо рта шел парок. Не раздеваясь, он выдвинул заслонку, открыл дверцу и поднес спичку к заранее приготовленной растопке. Через минуту в топке затрещало, загудело. Князев проломил ковшом ледок в бочке, наполнил чайник, поставил на огонь и шагнул за беленую дощатую перегородку.

Включив свет в комнате, он с внезапным неудовольствием обвел взглядом свое жилище. Продавленная кровать, грубо сколоченный стол, покрытый клеенкой; белая больничная тумбочка, на ней «Спидола» с примотанными изолентой батарейками от радиометра; самодельная этажерка, забитая книгами; вдоль стен обшарпанные вьючные ящики; на полу на всем свободном пространстве – шкура сохатого.

Он прилег, отогнув угол постели, положил на край кровати ноги в унтах. Надо бы разуться, но еще не нагрелось. Напрасно он в этих собаках в клуб ходил… Перед ним вдруг плавно засеменили в танце ножки в черных и разноцветных туфельках, в темных и светлых чулках, сухощавые и полные, стройные и не очень стройные, но одинаково быстрые, старательные, приподнявшиеся на цыпочки…

На плите зашипел, задребезжал крышкой чайник. Князев нехотя встал, заварил чай, пошуровал в печке. Заметно потеплело, запотели и начали оттаивать окна.

Он поскреб ногтем корочку льда, приблизил к стеклу лицо. Бездонный мрак, ни огонька. Он прошел обратно в комнату, включил транзистор. В Москве было девятнадцать часов тридцать минут. Сотни тысяч девушек в этот час творили перед зеркалом красоту, столько же молодых людей завязывали галстуки или жужжали электробритвами…