Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

– Ну, так на здоровье!

– Э нет, дудочки. Мы в забегаловках не пьем. В общем, приходи. Будут пельмени и еще кое-что. А потом в клуб сходим.

– Приду, – сказал Князев, обрадованный не столько приглашением, сколько миролюбивым исходом разговора.

Переверцевы жили недалеко от конторы на улице Геологической, в просторном двухквартирном доме с паровым отоплением. Дома эти заселяли прошлым летом, когда геологи были в поле. Вселение происходило стихийно. Обещанную Переверцевым жилплощадь захватил экспедитор, навесил на дверь амбарный замок и пошел за машиной. Кто-то из доброхотов позвонил Тамаре, которая работала медсестрой в больнице. Простоволосая, в белом халате, со злым румянцем на худых щеках, ворвалась она в контору, перегнувшись через чернильный прибор, стучала кулачком перед носом тогдашнего начальника экспедиции Ландина, и пронзительный голосок ее был слышен в противоположном конце коридора.

Жилплощадь осталась за Переверцевыми. А экспедитор перевесил свой замок на другую дверь.

Подсвечивая фонариком, Князев шел по узенькой тропке через пустырь на редкую цепочку огней. Давно не звали к себе гостей Переверцевы. До Томки дошли слухи, что пока она воевала за квартиру, вселялась, хлопотала о дровах, конопатила оставшиеся после строителей щели и замазывала огрехи, муженек ее в поле крутил любовь со студенткой. С того времени никто не видел Переверцевых вместе, ни в праздники, ни в будни, и что дома у них происходило – никто не знал. Не выносили они сор из избы, не плакались знакомым, Томка вроде бы уезжала куда-то, а Сашка осунулся, перестал смеяться и засиживался в конторе допоздна. Горько было видеть, как люди сами себе портят жизнь: он – не умея каяться, она – не умея прощать. Но теперь, кажется, все перемололось, и коль позвали на пельмени, будут не только пельмени.

На Геологическую Князев вышел задворками. Улицу застроили, зима изменила ландшафт, и он не сразу нашел нужный дом. Потопал унтами, сбивая снег, мазнул лучом фонарика по стенкам просторных сеней и дернул набухшую дверь. В кухне было натоплено и светло, у духовки сидела Тамара, сушила длинные темные волосы.

– Раздевайся, проходи. Я сама только пришла, в бане очередяка такая.

– Жара у вас.

– Ольку купать будем. А ты снимай унты, свитер. Сашок, дай шлепанцы.

Князев прошел в комнату, сделал пальцами «козу» трехлетней Ольге, та испуганно обхватила ногу отца. Переверцев был в растянутых на коленях тренировочных брюках и майке, на плечах и груди курчавились волосы. Тамара рядом с ним выглядела худеньким подростком. Князев похлопал его по животу – раскормила тебя жена! – и сел в мягкое кресло, снятое с пассажирского ЛИ-2. Хорошо, домовито было у Переверцевых. Во многих квартирах бывал Князев, и почти везде пахло бивуаком – складные столы, стулья, кровати-сороконожки, вместо шкафов самодельные фанерные пеналы. А здесь даже ковер на полу лежал, подле дивана.

Развалясь в кресле, Князев перелистывал журнал и слушал, как за перегородкой в кухне повизгивала и плескалась Ольга, ворковала Тамара, ласково бубнил Сашка. Милая семейная возня. На работе Сашка совсем другой – молчаливый, жестковатый. Ну, правильно, так у людей и получается: дома отдыхают от работы, на работе – от дома.

Купание закончилось, Ольгу унесли спать. Переверцев вытаскивал воду, Тамара звякала кастрюлями. Князев услышал, как на кухонный стол высыпали вроде бы камешки, и скоро до него донесся умопомрачительный дух закипающих пельменей.

Но прежде была строганина из нельмы. Прозрачные, розовато-белые стружки таяли во рту, даже вкус трудно было уловить.

– Ее чтоб распробовать, надо целиком съесть. – Переверцев с сожалением отодвинул пустую тарелку. А Тамара уже накладывала пельмени. Не какие-нибудь там уродцы, среднее между клецками и варениками с мясом, что подают в ресторанах и домах нерадивых хозяек, а настоящие – маленькие, упругие, аккуратные, как девичье ушко, сочные, по три на ложке… впрочем, ели их вилками, обмакивали в разведенную уксусом горчицу и ели. Они тоже таяли во рту, и каждый пельмень требовал подтверждения, на самом ли деле так вкусно или только показалось. А спирт из густо запотевшего графинчика, разведенный градусов под шестьдесят, обжигал горло и грел душу.

После чая с брусничным вареньем разомлевшие мужчины перешли в комнату, закурили. У Переверцева посоловели глаза, он прилег на диван и, поставив рядом с собой блюдце, после каждой затяжки щелчком сбивал в него пепел. Обсуждали служебные дела.