Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

На пристани было малолюдно и тихо, только трактор тарахтел неподалеку, вытаскивая из воды баржу. Дебаркадер уже убрали, трап спускался прямо на гальку. Теплоход был белый, как берег, как небо, редкие снежинки таяли в свинцовой воде. Заблоцкий грел руки в карманах подаренного Князевым ватника и прохаживался взад-вперед.

Заблоцкий ждал Князева. Надо было по-хорошему, без спешки проститься с ним, сказать ему многое, а лучше ничего не говорить – просто пожать руку. Коротко и ясно, без пижонства.

Теплоход прогудел два раза. Заблоцкий с беспокойством поглядел на часы. Оставалось минут десять.

С угора по крутой дороге юзил «газик». Хлопнула дверца, выскочил Князев, машина развернулась и покатила обратно.

– Я думал, не придете, – сказал Заблоцкий, не скрывая обиды. Князев стоял перед ним в распахнутой меховой куртке, в меховых сапогах на «молниях», большой, спокойный.

– Пришел, – сказал он, улыбаясь. – Как не прийти. А где вещи?

– В каюте.

Оба замолчали.

– Каким классом едете?

– Вторым.

– Самолетом не захотели, значит? Вообще-то теплоходом интересней, берега посмотрите.

– Полечу от Красноярска.

– Ну, ладно… – Князев взглянул на часы, протянул руку. – Ну, желаю…

Заблоцкий изо всех сил сжал его твердую ладонь, коротко встряхнул, отпустил и все стоял перед Князевым.

– Идите, сейчас трап уберут…

Заблоцкий, как во сне, сделал несколько шагов, обернулся, держась за поручни трапа.

– Андрей…

Князев повелительно махнул рукой.

– Идите, отстанете!

Заблоцкий взбежал по пружинящим доскам, поднялся на верхнюю палубу. Матросы убирали трап. Несколько человек на берегу, подняв лица, махали кому-то. Князева среди них не было, исчез, как в воду канул.

«Даже не дождался, пока отчалим… А ты рассчитывал на большее? У него свои дела и заботы. Кто ты ему?»

Над головой мощно взревело четыре раза. Никакого движения Заблоцкий не ощутил, только за кормой взбурлило, и полоса воды между бортом и берегом стала шириться. Домишко пристани, люди на берегу медленно поплыли вправо и постепенно начали отдаляться.

Заблоцкий стоял у борта, вцепившись в поручни, смотрел на белый склон берега, зажатый меж серым небом и черной водой, и с тоской и тревогой думал о будущем, о том, хватит ли у него сил вернуться к своему прошлому…

Князев постоял над береговым обрывом, глядя вслед теплоходу, и пошел обратно, стараясь ступать в свои чуть припорошенные снегом следы. Посадка молоденьких елей тянулась почти до самого поселка. Он задевал плечами ветки и задумчиво улыбался. Уехал Алексей, уплыл себе. Счастливого плавания! Все они вот так уезжают, а на следующий год приезжают другие, и все повторяется. Вроде курсов каких-то. Смешно даже. Ну, Лехе эти курсы на пользу. Важно понять жизнь и всегда гнуть свое, а кем ты при этом будешь – не важно.

Князев взглянул на часы и зашагал быстрее. Лесок кончился, откуда-то сбоку налетел с реки по-зимнему колючий ветер, ударил в лицо и сдул с его губ тень улыбки.

В камералке никто не работал, все сидели на столах, в комнате было сине от дыма.

– А накурено, – поморщился Князев, – хоть бы форточку открыли.

– Александрович, – сказали ему, – секретарша уже два раза прибегала. Техсовет собрался, но не начинают, ждут вас.

– Знаю, – сказал Князев, и раскрасневшееся от быстрой ходьбы лицо его напряглось.

Он молча разделся, пригладил волосы, одернул толстый мохнатый свитер. Вынул из стола зеленоватую картонную папку. Пять пар глаз неотрывно следили за ним. Кто-то тихо сказал ему вслед:

– Ни пуха, ни пера…

«К черту!» – мысленно ответил Князев. Сапоги его стучали по коридору громко и уверенно. Так и надо, подумал он. Пусть так и стучат. Чем громче, тем лучше. Пусть стучат.

Перед обитой черным дерматином дверью он остановился. Изнутри доносились неясные голоса. Князев еще раз одернул свитер, задержал дыхание, как перед выстрелом, и рывком распахнул дверь.

За окном в стылой синеватой тьме октябрьского вечера мельтешили снежинки, в комнате было накурено и темно, лишь над дверью просвечивала полоска тусклого керосинового света. У окна за столом, сдвинув стулья, сидели трое. Лица были неразличимы, только смутные силуэты. Один курил в кулак, второй теребил какую-то бумажку, третий легонько клевал край стола большим ножом. Желтоватые блики играли на клинке. Люди негромко переговаривались: