Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

И Афонин честно признался:

– Отношения у нас нормальные, деловые.

У Арсентьева опять что-то мелькнуло в глазах, все-таки не умел он владеть своим лицом.

Внезапно Афонин осознал, что начальник экспедиции ждал от него иного ответа, и весь этот заданный разговор, все это сооружение на каркасе из наводящих вопросов осело, потеряв под собой почву. Он виновато глянул на Арсентьева – тот теперь смотрел иначе: настороженно, жестко. Афонин поводил пальцем по краешку стола и, краснея, сказал:

– Отношения у нас деловые, но… Как бы вам сказать… Ну, не любим мы друг друга.

Он умолк, ожидая реакции Арсентьева, но тот тоже молчал.

– Разные мы люди, но дело не в этом. – Афонин торопливо нащупывал утерянные нити разговора, искал верный тон. – Геолог он неплохой, но трудно с ним. Тяжелый у него характер. Давит он на людей, ни с кем не считается, только себя слушает.

Арсентьев чуть заметно кивнул, как экзаменатор, наконец уловивший в ответе студента нечто приближающееся к истине. Поощренный Афонин заговорил еще торопливее, даже с горячностью:

– Хотя бы та история прошлым летом. Я, правда, не присутствовал, но это же самоуправство. Ни с кем не посоветовался, хоп-хоп – все сам, по-своему. Даже не знаю…

– Вы многого не знаете, – остановил его Арсентьев, – но речь сейчас не о том. Мы с вами взрослые люди, Борис Иванович, и должны понять друг друга. Мы оба руководители, оба отвечаем за работу на своем участке. Над каждым из нас есть руководитель повыше: это естественно, кроме того, у всех нас есть чувство долга перед обществом, есть обязанности гражданина, члена коллектива. Время волюнтаризма кончилось, сейчас правит коллективный разум. И все-таки отдельные рецидивы самоуправства имеют место, и очень важно вовремя предотвратить их, так как они могут привести к тяжелым последствиям. В нашей гуманной системе предупреждению проступка придается гораздо большее значение, чем наказанию за уже совершенный проступок. В данном случае я говорю, конечно, о мерах чисто административных. Администратор должен быть и воспитателем. Но, – тут Николай Васильевич поднял палец, – чтобы предупредить проступок, надо знать о нем заранее. Вы согласны со мной?

– Да, конечно, – закивал Афонин.

– Борис Иванович, вы – второе лицо в партии, так сказать, правая рука Андрея Александровича, его официальный заместитель по всем вопросам. Разумеется, вы в курсе всех его служебных намерений. Мы уважаем и ценим Андрея Александровича, но, учитывая некоторые индивидуальные черты его характера… Словом, Борис Иванович! – Арсентьев трижды прихлопнул ладонью по столу. – Если вы увидите, что Андрей Александрович опять что-нибудь затевает, вы немедленно мне сообщите. Это в интересах и Андрея Александровича, и коллектива, и лично в ваших.

Последние три слова Арсентьев произнес с особой многозначительностью, сделал коротенькую паузу, отбивая мысль и давая возможность Афонину постичь ее, и протянул акт:

– А остатки боеприпасов, во избежание всяких разговоров и недоразумений, лучше сдавать. Мой вам совет.

Афонин чувствовал, что у него горят уши и в тоже время к сердцу приливает мстительная радость. Раньше он просто работал, а теперь у него появилась возможность служить…

– Спасибо, Николай Васильевич, – прочувствованно сказал он, вставая. – Большое вам спасибо. Я все учту, конечно…

Радостное возбуждение, которое Афонин пытался скрыть, заметила Таня. Когда они возвращались домой, она спросила об этом.

– Артюха – забавный мужик, – сказал Афонин, улыбаясь своим воспоминаниям. – Сперва наругал меня, что неправильно патроны списывал, а потом пообещал достать мелкашку-пятизарядку. Знаешь, ТОЗ-17М. Летом будем уток стрелять.

Он благоразумно решил, что есть секреты, в которые жену лучше не посвящать.

Арсентьев тоже был удовлетворен. Когда два месяца назад ему представился случай прощупать князевскую «стенку», чтобы убедиться, так ли она монолитна, как ее хотят представить, ему показалось, что в одном месте «стенка» эта чуть-чуть поддается. Сейчас он, можно сказать, пробил брешь, а дальнейшее уже не представляло труда. Разделяй и властвуй – древняя тактика монархов и царедворцев – была освоена Николаем Васильевичем в достаточной степени.

На следующее утро Князев позвонил главврачу райбольницы, с которым был знаком, и составил протекцию педиатру Ларисе Матусевич. Лариса свято верила, что устраиваться на работу с улицы – одно, а по звонку – совсем другое, к такому человеку и относятся иначе. Переубедить ее было трудно. Доводы о том, что в Приполярье законы трудоустройства иные, чем в столицах, не подействовали. Возникни какие-нибудь трудности, Князев наверняка отступился бы, но протекция, к счастью, пришлась в точку. Главврач обрадовался (педиатром работал терапевт на полставки) и сказал: пусть приходит сегодня же.