Эндрю Холмс - Звездун

Кошка поспешно ретируется, когда я, с наполовину натянутыми джинсами, шаркаю в ванную за туалетной бумагой. Бумага, по счастью, есть, но вы когда-нибудь пробовали вытирать задницу рукой в перчатке для мытья посуды? Лично мне это не слишком удается — я чувствую прикосновение резины к телу и понимаю, что проткнул бумагу пальцем. Все же я заканчиваю начатое и смываю дерьмо с перчатки под струей горячей воды, льющейся в ванну. Вначале я собираюсь поднять запачканную бумагу и бросить ее в кашу из компакт-дисков и кетчупа, которая уже почти переливается через край, однако потом на ум приходит нечто лучшее (сегодня творческая энергия просто переполняет меня!): иду в спальню и бросаю использованную бумагу на маленькую смердящую кучку. Вот тебе завершающее оскорбление, думаю я, твое постельное белье настолько грязное, что я даже побрезговал вытереть им задницу.

Нет, еще не завершающее. Потому что на меня снисходит вдохновение. Я вижу себя, двойника Феликса Картера, в программе «Счастливый понедельник». Как бы невзначай я произношу фразу, которой нет в сценарии, ведущий озадачен и бормочет: «Э-э….ладно, не буду спрашивать, что это значит». И переходит к другой теме. А Огрызок, вскочив со своего изрезанного дивана, вдруг неожиданно, до боли отчетливо понимает, кто сотворил такое с его квартирой. И почему.

Ведь я, улыбаясь, бросаю: «Ну что, как кошка?»

Тянусь за подушкой и стаскиваю с нее наволочку. Затем, вооружившись наволочкой и кухонным ножом, отправляюсь на поиски животного.

— Киса, киса, — зову я. — Иди сюда, киса! Иди к папочке!

Зверек прячется за шикарным телевизором и видеомагнитофоном. Я их не тронул, думаю, понятно почему. Кошка смотрит на меня из-за видика.

— Ах ты, маленькая волосатая тварь, — говорю я ей с улыбкой. — Ну, иди же сюда.

Становлюсь на коленки перед телевизором, раскрытая наволочка в одной руке, нож — в другой. Хочу, чтобы кошка испугалась и выскочила из-за телевизора прямо в наволочку, и тогда я смогу заколоть ее без особых хлопот. Широко раскинув руки, будто пытаясь обнять телевизор, я размахиваю ножом и трясу наволочкой, словно там внутри лакомое угощение.

Ничего не выходит. Кошка просто отодвигается от лезвия и не желает лезть в наволочку, а я не могу одновременно прикрывать обе стороны.

Ползу с одной стороны, забыв на мгновение про наволочку, и наугад тыкаю ножом. Кошка как ошпаренная выскакивает из-за телевизора и стремглав бежит через дверь в коридор. Я ее преследую. Мы проносимся мимо зеленоватой мокроты на стене, мочи и тошнотворной смеси в ванной и влетаем в кухню. Я вижу, что кошка сжалась и приготовилась к прыжку, вижу, что она собирается выскочить в окно, которое приоткрыто, возможно, как раз для того, чтобы она могла приходить и уходить, когда ей заблагорассудится.

Кошка обречена из-за того, что не успевает прыгнуть. Если бы ей удалось совершить прыжок, не останавливаясь, кто знает? Возможно, она бы благополучно удрала через окно, а я бы признал поражение, мысленно поаплодировав ей как достойному сопернику.

Но я быстрее кошки. Я бросаюсь вперед и успеваю захлопнуть окно как раз в ту секунду, когда она прыгает. Кошка приземляется на подоконник, понимает, что выхода нет, и видит нож, стремительно приближающийся к ее голове.

Не зря нахваливают кошачью реакцию — чудом избежав удара ножом, пушистая тварь спрыгивает на пол и, хотя ее лапы разъезжаются на стиральном порошке, пулей выскакивает в коридор.

Я за ней. Сперва мне кажется, что кошка скрылась в спальне, затем, чуть поразмыслив, я направляюсь в гостиную.

Я уже не тороплюсь, когда вхожу туда.

— Ну, иди к папочке, — произношу я, уверенный в своей победе.

Кошки нет ни за телевизором, ни за видеомагнитофоном, а первым делом я заглядываю именно туда.

Интересно, эта кошка уличная? Вполне вероятно. Как-то трудно представить себе Огрызка, который топает в зоомагазин, чтобы приобрести себе там компаньона из семейства кошачьих. Скорее всего это создание в один прекрасный день появилось у него на подоконнике, громким мяуканьем требуя пищи, Огрызок распознал родственную душу бродяжки и угостил гостью молоком. Почти добрый поступок. Если бы он еще уважал своих сородичей-людей, то его маленькая приятельница не находилась бы сейчас на грани жизни и смерти. Мне ее почти жаль, ведь она нашла здесь не теплый кров, как, наверное, считала, а ужасную гибель.

Конечно, кошка забилась под диван. Еще одна злая шутка судьбы — благодаря образу жизни хозяина ей почти негде спрятаться. А уж пространство под диваном и подавно нельзя назвать надежным укрытием, мне всего-то нужно сбросить на пол подушки, и моему взгляду открывается безобразная отделочная ткань, которой обтянут каркас. Я вижу несколько мелких монеток, древний кассовый чек, леденец и дрожащий бугорок.