Александр Мильштейн - Контора Кука

— Да-а-а… это было что-то нечеловеческое, и стёкла где-то, по-моему, всё-таки вылетали, в другой комнате… Потом, когда с ним поработали учителя-концертмейстеры, голос стал настолько тише, что мы с Комой могли присутствовать на репетициях… голос стал «комнатным».

— Ну так вот же: голос стал не только тише, но вообще как-то поблек… Звёздочка взошла на оперном небосклоне, ярко полыхнула и… почти сразу угасла.

— Нет, это ты загнул, Лёвенброй… «Иван Козловский поёт громче меня», — засмеялась Лиля, — ты забыл… Он успел победить на международных конкурсах и спеть в лучших театрах — причём в обоих полушариях, да?.. Я сейчас подумала: как тогда, в актовом зале, — сначала в правом, потом в левом…

— М-да, так с кем же он соревновался тогда, «с кем протекли его боренья»… Так или иначе, но после «шлифовки» это был совсем другой голос, ты с этим согласна, ощущения чуда, сверхъестественного… уже не было… Громко можно петь и с микрофоном, дело же было не только в громкости, но… в какой-то, ну я не знаю, стихийной мощи, вот как будто это какое-то стихийное явление было, может быть, даже и бедствие — было ведь немного страшно, согласись, когда Саша пел. Было непонятно: как он сам-то не боится…

— Наш Джельсомино, да-да… Кто мог знать тогда — в 1984-м, — что эта кликуха накликает? Что правдорубы разрушат «страну лжецов»…

— А ты уверена, что это был 1984-й? Может быть, это ты из-за Оруэлла машинально подставила цифру, я вот не помню точно, когда Комаровский запел…

— Неважно, он ведь не сразу замолчал, и в 1984-м, стало быть, ещё пел, и ещё как.

— Ну, в общем… И было ведь на моей памяти ещё как минимум одно похожее явление, хотя и не такого, конечно, масштаба: это когда Гриша начал рисовать прямо на рабочем месте нас, патентоведов… Я тогда понёс показать его рисунки самому Вербицкому, тот глянул… И я помню, какие огоньки у него вспыхнули в глазах… «Здорово! — сказал председатель творческого союза. — Это действительно здорово… Вот только… если он будет учиться, он так рисовать не сможет, ты ему это передай». И как в воду глядел старый хрыч, я-то передал, но это не помогло, Гриша пошёл брать частные уроки, решив со своей основательностью, что под всем должна быть прочная база… И что? Где он сейчас? В лучшем случае на Арбате, уличный художник… Тогда как в первых его рисунках было как будто то же безумие и… «линия мира»… что в неотшлифованном голосе Саши…

— Ну всё-всё, я поняла, — сказала Лиля, — не «фильтруй базар», а «алло, мы ищём таланты»… Ау. Потерянные ими самими, да? Ну что, удачи… Дашь почитать, я надеюсь… Хотя что-то мне подсказывает, что это не тот случай… Что она просто не хочет, чтобы видели, «из какого сора», а всё остальное ты напрасно выдумываешь…

— Что я выдумываю… — сказал Лев, — не так важно… Посмотрим… А если и не посмотрим… в смысле если не найду тетрадь, тоже ничего страшного при наличии стольких мотиваций: новый город, старый добрый кэш плюс… Впрочем, хватит и этих двух пунктов.

— Плюс возможность на три дня смыться от жены, — подсказала Лиля.

— И от мужа! — засмеялся Лев. — Смотрите, ведите себя там прилично, там такая есть набережная бесконечная, в Триесте, почти до самой Венеции… Вот туда лучше не ходите вовсе.

— Ну-ка, ну-ка, — прищурилась Лиля, — с этого места поподробнее: так что ты там видел на набережной, а?

— Да ничего особенного, «открытый верх» разве что, но там это… Ветер там уж очень сильно дует, факт, чтобы не унесло вас на фиг… и вообще: будь поосторожнее с кабриолетом, ты помнишь, как меня надуло, когда мы ездили с Маркусом… с нашим старшим библиотекарем, я не мог разогнуться потом две недели, так меня скрутило тогда…

Он вспомнил это своё напутствие жене даже не в тот момент, когда в Лондоне у него проснулось его «любимое» люмбаго, а когда… просидел уже с полчаса на станции метро «Мэрилебон» в такой… немного странной, скажем, позе — похожей на одну из асан, которые он ещё помнил, — чтобы расслабить спину… и вдруг увидел на толстом вязаном свитере — довольно грубой вязки, это вот было точно… а цвет… цвет шерстяных нитей, из которых свитер был связан, Лев потом забыл… Зато навсегда запомнил железный крюк, который он там увидел — на спине незнакомца, — сидевшего как бы вполоборота, отвернувшись… Крюк был не меньше сантиметра толщиной, а цвета пожалуй что коричневого, не розового, и не медный он был, нет… и не ржавый, а какой-то… чуть ли не чугунно-литой, да.

Во всяком случае, железный, не какой-нибудь алюминий…