Александр Мильштейн - Контора Кука

— Да ничего страшного, — сказал Паша, — лучше не мешать, конечно. И не забывать про презервативы — чтобы потом не пить от СПИДа… Но если таблетка, то скорее экстази, что даже немного странно, потому что в принципе они действуют с точностью до наоборот…

— В каком смысле? — поинтересовалсь Наташа, сделав такое движение головой, как будто у неё там была вода — в ухе и она хотела её выплеснуть…

— Да ни в каком, — сказал Паша, который понял, что ему совершенно не хочется поддерживать этот разговор, — пока-пока.

И он ушёл с поляны по-английски, что часто делал в юности, но потом это прошло, он всегда прощался, когда уходил, но тут ушёл, как в юности, тихо, незаметно улизнул, чтобы не бросаться в глаза, пошёл в другую сторону, то есть не к дому Шириных, а в противоположную.

Парки несколько раз переходили один в другой — разделённые узкими, как бы просёлочными, дорогами, казалось, им не будет конца, как тому моллу, можно было, конечно, просто пойти в перпендикулярном направлении, но Паше хотелось пройтись, он подумал, что это альтернатива — зелёное прямоугольное насаждение, пусть и такое же зацикленное и повторяющее само себя… И что как только он немножко встанет на ноги, он обязательно снимет другую квартиру, и не в том дело, чтобы большую… а чтобы вот такие парки были там внизу, листья, травы, а не неоновый молл и асфальтобетон…

И снова за парком оказался такой же парк, один к одному, и Паше показалось, что он ходит по кругу, но нет ведь, он шёл всё время прямо и прямо… Как будто отпер ключиком другую дверцу — от бесконечного личного скверика.

Вспомнилась песенка кого-то из ширинских друзей с каэспэшным прошлым…

Потом от этой «таблетки», что ли, в голове снова мелькнули обрывки сегодняшних разговоров, странное — «несговаривающееся» — пересечение этих множеств, в очередной раз вспомнился старый телефон — с диском, испорченный в другом смысле — не игры, хотя там тоже была игра своего рода… Кома на дне рождения не была, она в отпуске, кажется, в Израиле, Эйлат… Да если бы и была, так что? Это всё уже в прошлом, то есть примерно там же, где телефон, по которому нельзя никуда позвонить, и, однако же, вот он, вращается, прозрачный диск на зелёном фоне, белая пуговка в центре… «Кошки — это телефоны», — вспомнил Паша и подумал, что довольно точно… вот только в этом городе совсем нет кошек… То есть их не видно, они все сидят по домам, не воют в марте, все кастрированы и/или стерилизованы — по крайней мере, у всех знакомых и друзей Шириных… Нет, они уже не могут быть телефонами — те кошки остались в памяти, как и тот, с вращающимся диском… те появляются внезапно, перебегают перед тобой дорогу или останавливаются, поворачивают к тебе мордочку, глаза вспыхивают, если это ночью, и в любом случае ты получаешь сообщение . «Завести, что ли, себе кошку? Да нет, при моём образе жизни она будет несчастной… И потом, её стерилизовать, иначе, говорят, будет ещё несчастней… И потом — суп с котом, у меня и так уже есть Деджэна… а белки и так вон бегают, и вон, вне колеса…»

Она постучала — вот именно постучала в его дверь, может быть, потому, что звонок он мог проигнорировать, хотя он был и громче, чем стук, но в такое время — уже было далеко за час ночи — она к нему раньше всё-таки не заходила, максимум до часа она могла у него засидеться, если завтра было воскресеньем… Так что стуком она дала знать, во-первых, что это не с улицы звонят в домофон, что кто-то стоит непосредственно перед его дверью… И во-вторых, она этим не давала сразу узнать, что это она, потому что раньше никогда не стучала, пользовалась звонком, ну потом могла ещё нетерпеливо поцарапать дверь… А стук — это неизвестно кто… это могло быть что-то сверхординарное, мало ли что… Но в глазке он её сразу увидел — свет в коридоре горел и ночью… Она вошла и впервые дала ему сделать с ней всё… «И всё это только для того, чтобы не прогонял её обратно в её квартиру?» — так он подумал, но позже, конечно, не тогда, нет-нет… «Она могла бы купить Манхэттен», — думал он тогда, лёжа на полу возле открытой балконной двери и беззвучно смеясь на её вопросительный кивок — как будто она не могла до конца читать его мысли в силу какой-то телепатической близорукости, видела их, но неразборчиво… «Если ещё не купила», — подумал Паша и ещё раз улыбнулся, потянувшись к её волосам, погружая свою ладонь в их слоёную темноту, напомнившую ему что-то… может быть, то самое расслоившееся время… и хотя теперь он имел доступ ко всему, руки его большую часть времени тонули, расчёсывали, перебирали пряди её волос — после того как она их впервые при нём полностью распустила, он успел стать, по сути, их фетишистом — так она его назвала, смеясь, и добавила, что однажды оставит ему свои волосы на деревянной палке, а сама улетит, и он тоже смеялся. А на чём же ещё — её никто ведь так и не нашёл, а самые страшные догадки, которые посещали Пашу после случившегося — что она на самом деле там и была, маленькая часть чёрной кубической тонны… угля, в которой теперь была как бы высечена келья её квартирки, — это она и есть, хотя это и отрицает официальная версия, сказано было: «человеческих жертв нет», так что «догадки» были вроде бы как развеяны… А волосы остались разве что вот в каком смысле: когда Паша ещё не заглянул в сожжённую комнату (всего один раз, так-то дверь была запечатана вплоть до ремонта, но в тот момент туда только что вошли полицейские, и Паша краем глаза успел заглянуть — пока на него не закричали), ещё до этого, когда он шёл по коридору её этажа и видел эти чёрные полосы, как будто чернозём, как будто грудки земли, борозды пашни — сходящиеся к её двери… иссиня чёрные, да… как воронье крыло… как будто кто-то оттуда вырвался и проволочил огромные крылья… как смоль, ну да… дверь каким-то образом уцелела, если представить, какое пламя бушевало за ней накануне, это было странно, да…