Джейн Джонсон - Дорога соли

— Иззи, — шептал он мне в ухо. — Ты такая красивая.

Потом отец повел меня наверх, на чердак…

Тошнота подступила мне к горлу. С трудом подавляя позыв, я отодвинулась от Таиба. Он все не отпускал меня.

— Что такое? Вы, кажется, боитесь меня?

Я покачала головой, не в силах говорить. Воспоминание было ужасным.

— Нет, не вас, — наконец-то выдавила я. — Не вас, только не вас.

— Тогда чего же?

— Не могу сказать. — Я снова отодвинулась. — Не надо. Пожалуйста, не смотрите на меня.

— А мне очень нравится глядеть на вас, Изабель. Вы такая красивая.

Я взвыла, как раненое животное, и как раненому животному мне захотелось броситься в пустыню и упасть там на песок, чтобы все силы по капле вытекли из моих широко открытых ран и впитались в песок… чтобы я перестала… существовать.

Но Таиб удержал меня.

— Изабель, погодите. Расскажите, что вас так мучит? Мне больно видеть вас такой.

— Не могу. Я никому об этом не говорила. — Я коротко и горько рассмеялась. — Впрочем, и делиться-то было не с кем. Так всегда случается. Когда тебе больше всего нужно, никого рядом нет. Этот урок я усвоила еще с юности. Вдобавок мне было очень стыдно.

— Все, что вы мне скажете, нисколько меня не шокирует, не уронит вас в моих глазах.

— Вы меня совсем не знаете. Если бы знали, какова я на самом деле, не говорили бы так, презирали бы меня, не захотели бы даже подойти ко мне.

Слова хлынули из меня бурным, угрожающим потоком. Как ни пыталась я удержать их, они продолжали литься, словно в недрах моего существа забил мощный родник.

Я рассказала ему все, что никому прежде не открывала, вывернула душу, обнажила перед ним мрачную, позорную тайну, которую хоронила в груди с того самого страшного лета, когда мне было четырнадцать и вся жизнь моя раскололась надвое. Раньше я была просто Иззи, маленькая невинная дикарка, которая любила смеяться и громко разговаривала, не задумываясь над своими словами, лазала по деревьям и прыгала с высоких стен, бросалась в жизнь очертя голову и была счастлива, уверенная в том, что жизнь длится вечно. На исходе лета она превратилась в Изабель, оскверненную, сломленную, запуганную, покинутую одним родителем на неласковые заботы и милости другого. Теперь даже с лучшей подругой я не могла поделиться тем, как живу. Встречаясь с людьми, я надевала маску спокойной, обходительной и старательной мышки. Она скоро приросла к моему лицу, теперь все узнавали меня только по ней. Чувствуя отвращение к себе, я с корнем вырвала из жизни все, что напоминало о прежней маленькой дикой твари, которая спровоцировала отца на столь извращенный поступок, а потом, когда он сам пришел в ужас от содеянного, вынудила его уйти навсегда. Я стала человеком, каким, возможно, отчасти была и прежде: эмоционально сдержанной, замкнутой, боящейся заводить с людьми тесные отношения и рисковать, с заблокированным чувством открытости и радости жизни.

Все это время Таиб не отрывал от меня серьезного, мрачного взгляда. Он не изображал на лице сочувствия или возмущения, не перебивал и не пытался потрепать меня по плечу, просто слушал так, как до сих пор этого не делал никто.

Наконец фонтан моих излияний иссяк, оставив ощущение пустоты, словно я была не человек, а выдолбленная и высушенная тыква, будто кожа моя туго обтягивала каркас, внутри которого ничего не оставалось.

Таиб отвернулся и очень долго молчал, глядя в землю. Я уже стала думать, что ему было так же стыдно слушать мою мерзкую исповедь, как мне говорить.

— Бедная Изабель! Несчастная Иззи, — наконец произнес он. — Такое ужасное предательство, надругательство над невинностью и чистотой, страшное зло, в которое обратилась отцовская власть. Не понимаю, как можно так поступать с ребенком, тем более с собственным? — Он заглянул мне в глаза, и я увидела в них пляшущие язычки свечного пламени. — Вы ведь винили себя, ненавидели за то, что он сделал с вами…

— Я и его тоже винила, поверьте, — кисло сказала я. — Ненавидела отца за это.

Но, несмотря на это возражение, я понимала, что он прав. Все это время я казнила себя, носила в себе эту ярость, близкую к безумию, тщательно скрывала ее от всех. Я приспособилась к нормам человеческого общежития, позволила буржуазной цивилизации надеть на меня смирительную рубашку, чтобы жить в унифицированной и практичной структуре западного мира, где упорядочен мельчайший аспект бытия, и поразительно преуспела в этом. Я жутко боялась всего, что не поддавалось моему контролю… но, самое главное, страшилась самой себя.