Джейн Джонсон - Дорога соли

Я попыталась уснуть, но одеяла оказались колючими и воняли козами, все тело нестерпимо зудело, а ложе подо мной было таким жестким, что я все бока отлежала. В голове теснились самые разные мысли, перед глазами проходили картины последних трех дней. Главная улица Тафраута, по которой прохаживаются рука об руку мужчины в халатах. Женщины, несущие на себе тяжелые мешки с кормом для скота. Лаллава, медленно умирающая на полу дома в Тиуаде. Темные глаза похожих на ворон старух, которые наблюдали за ней. Дети, танцующие на празднике. Таиб, бережно поддерживающий меня, ощущение крепких мышц на его руках, напрягшихся под моей тяжестью. Я погрузилась было в легкую дремоту, как вдруг вспомнила свое падение со скалы под названием Львиная Голова. Красноватая земля перед глазами резко устремилась навстречу, и я очнулась с бешено бьющимся сердцем.

Меня вдруг охватил настоящий страх, и я не успела защититься от жестокой правды, которая встала передо мной. Теперь я, совершенно одна, находилась в какой-то безымянной части самой большой в мире пустыни. Меня взяли в плен люди, говорящие на чужом языке, названия которого я прежде не слышала. Они прячут лица, обматывая их тряпками. Их руки привыкли пользоваться автоматическим оружием так, как европеец ножом и вилкой. Они называют себя пиратами и ничего не имеют против того, что их кличут террористами. Никто не знает, где я нахожусь. По правде говоря, никому до этого дела нет, за исключением, может быть, Таиба, а он тоже пленник. За мое освобождение эти люди станут требовать от британского правительства деньги. Платить оно, разумеется, откажется. Через несколько недель или месяцев, когда дипломатические усилия окончатся провалом — если они вообще будут предприняты, — меня, скорее всего, изнасилуют, а потом убьют и даже не похоронят так же достойно, как мы погребли Лаллаву. Как могло такое со мной случиться? Вся моя жизнь проходила в четко очерченных границах. Я всегда старалась ступать по самому безопасному и надежному пути, если рисковала, то только так, чтобы это одобрялось обществом или было обусловлено твердо установленными правилами поведения.

«Ах, зачем я только взяла эту чертову коробку отца, клюнула на приманку, — горько думала я. — Зачем открыла этот проклятый ящик Пандоры. Лежал бы он на своем чердаке, и ничего со мной не случилось бы. Я оставалась бы той самой Изабель, которой была последние двадцать лет: самодостаточной, успешной, обеспеченной, уверенной в себе, не привыкшей полагаться ни на кого, чтобы не разочаровываться в людях».

«А ты забыла, что все это время тщательно старалась избавиться от своего прошлого, похоронить все, что могло напомнить тебе о том, что когда-то тебя звали Иззи? — пропищал в голове тоненький голосок. — Ты превратилась в корпоративный автомат, закопала в землю собственную индивидуальность, искру Божью, свою совесть. Ты потеряла стихийную свободу, отказалась быть той личностью, которой тебе следовало бы стать. Теперь, когда ты нашла человека, который мог бы помочь тебе снова стать прежней Иззи, твоему существованию придет конец. Тебя ждет смерть, да и его, вероятно, тоже».

У меня по щекам потекли слезы. Они означали страх, жалость к себе и к Таибу, сожаление о том, что могло между нами случиться, а теперь никогда не будет. Я с удивлением осознала, что совсем не хочу умирать, жажду остаться в живых, и эта мысль почему-то вызвала еще больший поток слез. Я вынула из-под рубашки амулет, прижала его к щеке и продолжала плакать так же безутешно, как потерявшийся ребенок. Я все еще жалобно и громко хлюпала носом, сморкаясь в вонючее одеяло, как вдруг кто-то положил мне руку на плечо. Я так испугалась, что чуть не выпрыгнула из собственной кожи.

— Иззи, — раздался голос.

Я подняла голову. Это был Таиб.

Я узнала его лицо в полумраке палатки и с огромным облегчением воскликнула:

— Вы живы!

В темноте блеснули его зубы.

— Вы думали, что меня уже нет в живых?

Я вытерла нос ладонью, и она стала скользкой. Никогда в жизни я не чувствовала себя столь потерянной и одинокой. Куда девалась та Изабель Треслов-Фосетт с гордо поджатой верхней губкой? Ее-то мне сейчас и недоставало больше всего.

— Нет. Я… сама не знаю, что думала. — Я поднялась на ноги и провела рукой по всклокоченным волосам. — С вами все в порядке? Вам не причинили вреда?

— Да так, задали легкую трепку, ничего страшного, — ответил он. — Думаю, они поняли, что мы именно те, за кого себя выдаем. Простите меня, Изабель, во всем виноват я. Не стоило брать вас с собой. Это было глупо и наивно.