Марико Коикэ - Без аккомпанемента

— Школу, значит, прогуливаешь.

— Это из-за снега, — сказала я. — Хорошо быть студентом. Можешь прогуливать, когда захочешь.

— Не совсем так, — коротко усмехнулся Юноскэ и спросил: — Можно с тобой сесть?

— Пожалуйста, — ответила я.

Я не спросила, а Юноскэ ничего не сказал о том, почему он пришел в «Мубансо» один, без Ватару и без Эмы. Мы начали болтать о разных пустяках.

Мне нравилось, когда мы с Юноскэ могли поговорить просто так, ни о чем. Манерой общения с людьми и манерой держать дистанцию он напоминал Ватару. Разве что, в отличие от своего друга, он реже расточал фальшивые улыбки, под которыми пряталось нежелание впускать окружающих за наглухо закрытые створки своей души. Иногда он был дерзким, непосредственным и распущенным до того, что мог начать заниматься сексом с Эмой прямо на глазах у меня и Ватару, а порой, наоборот, начинал напоминать маленького нервного зверька. Такого, который немедленно выпустит когти и прогонит прочь любого, кто покусится на его территорию, а если прогнать не удается, в отчаянии готов защищаться ценой собственной жизни.

Как только беседа начинала касаться более сложных материй, на лице Юноскэ всегда появлялось именно такое нервозное, раздосадованное, и даже отчасти злобное выражение. Достаточно было заговорить на какую-то одну тему… например, о литературе, о музыке, о чем угодно — главное, чтобы возникла определенная тема, как Юноскэ сразу превращался в один твердый комок обнаженных нервов.

Он не прощал людям отсутствия логики. Собеседников, пытающихся приводить логически несостоятельные аргументы, Юноскэ безжалостно разбивал в пух и прах тут же на месте. Такое поведение отчасти казалось болезненным, но никогда не давало повода назвать его педантом. Напротив, он производил впечатление крайне несобранного и легкомысленного человека.

Ватару, который хорошо знал характер своего друга, общаясь с Юноскэ, изо всех сил старался избегать неоднозначных тем, способных вызвать полемику, а Эма, наоборот, могла запросто выдать что-нибудь такое, что приводило Юноскэ в жуткое раздражение. Каждый раз после этого он говорил ей много жестоких и обидных слов, и Эма плакала.

Такой Юноскэ зачастую внушал мне настоящий физический страх, но сейчас я думаю, что, наверное, именно эти особенности его характера и привлекали Эму. Сколько бы слез она ни проливала, каждый раз неотступно продолжала следовать за Юноскэ. Я ни разу не слышала, чтобы Эма тайком злословила в его адрес или, подобно некоторым замужним дамам, полагающим, что именно им принадлежит ведущая роль в отношениях с мужчиной, говорила бы «он без меня не выживет» или другие подобные вещи. Эма любила его, любила до безумия. Любила беспричинно.

Я же никогда не находила привлекательным этот тип брутальных мужчин с тонкой душевной организацией. Юноскэ и в самом деле был до ужаса красив и сексуален, но для меня он всегда оставался абсолютно посторонним человеком, о котором я не могла сказать ничего — ни хорошего, ни плохого.

В тот раз мы с Юноскэ, пожалуй, впервые оказались наедине друг с другом. Я постоянно помнила об этом, поэтому, даже разговаривая с ним о каких-то пустяках, чувствовала, как по всему телу пробегает легкая нервная дрожь.

В шутливой форме я поведала ему о своей ссоре с отцом. Когда он услышал про пощечину, которую отец залепил мне прошлым вечером, то, посмеиваясь, сказал:

— Классный у тебя папка!

— Это почему же?

— Мой меня ни разу даже пальцем не трогал.

— Значит он был добрым и справедливым…

— Добрым и справедливым? Ничего подобного. Просто он был до крайности малодушным. Ненавидел, когда в семье возникали какие-то проблемы. Наверное, он боялся, что ударит меня, я потом со злости чего-нибудь натворю, а ему придется расхлебывать.

— Да уж, от тебя всего можно ожидать, — засмеялась я. Но Юноскэ даже не улыбнулся.

— Даже когда под конец школы я сказал ему, что не собираюсь поступать на медицинский факультет, он не рассердился. Только посмотрел на меня с нескрываемым презрением. А на следующее утро я обнаружил, что всю отцовскую любовь и заботу теперь целиком получает мой младший брат. Сейчас он студент первого курса медицинского. А отец, хоть и считает меня по-прежнему отщепенцем, каждый раз, когда мы встречаемся, начинает говорить какие-то комплименты, причем явно не собственного сочинения, беседует только на нейтральные темы, глупо смеется. Но никаких проявлений отцовской любви я от него не получал. Ни разу.