Марико Коикэ - Без аккомпанемента

Оба окна в чайной комнате были закрыты частым бамбуковым переплетом. Разорванная в некоторых местах бумага на перегородках- сёдзи [28] Сёдзи — раздвижные перегородки, оклеенные бумагой, которые отделяют комнаты от внешней открытой галереи. , пожелтевшая от табачной смолы, была заклеена фотографиями, вырезанными, судя по всему, из журнальных разворотов.

Я подошла к открытому окну и выглянула на улицу. В нескольких метрах от меня стояла калитка, сплетенная из бамбуковых стеблей. За ней вдалеке виднелось массивное здание главной усадьбы, выполненное в стиле « сукия-дзукури » [29] Сукия-дзукури — тип японской жилой архитектуры, за основу которого взята простота и изящество чайных павильонов. . Рядом с бамбуковой калиткой, которая за время сезона дождей впитала в себя столько влаги, что стала темно-коричневой, стоял каменный фонарь. Весь обросший мхом, этот фонарь выглядел неестественно большим и каким-то зловещим. На верхушку фонаря сел воробей. Затем он громко чирикнул и, мелко трепеща крыльями, улетел в сторону сада главной усадьбы.

— Жуткий фонарь, правда? — сказала Эма, глядя на улицу из-за моего плеча. — А все потому, что под ним зарыт труп.

— Труп?

— Да, труп, — сказала Эма и посмотрела на меня таким взглядом, каким взрослые пугают маленьких детей. — Не помню, то ли в эпоху Мэйдзи, то ли Эдо [30] Мэйдзи, Эдо — традиционные наименования периодов японской истории. Эпоха Эдо продолжалась с 1603 по 1868 год, а эпоха Мэйдзи — с 1868 по 1912 год. , но, в общем, очень давно, кто-то убил человека и закопал его под этим фонарем. Истинная правда!

— У Эмы это любимая тема, — безразличным тоном сказал Юноскэ. — «Труп! Труп закопан!» — нагонит на себя страху, а на самом-то деле ей этот фонарь очень нравится. Когда делать нечего, только на него и глазеет.

Я засмеялась.

— Тебе не жарко? — спросил Ватару.

— Нормально, — ответила я. — По-моему, замечательный дом — летом прохладно, зимой тепло…

— Зимой очень холодно, — сказал Юноскэ, наклоняясь к проигрывателю, чтобы снять с него пластинку «Роллинг Стоунз». — Промерзаем до костей. У нас для обогрева только котацу [31] Котацу — вделанная в пол комнатная жаровня, на которую помещается низкий стол, накрытый ватным одеялом. и электроодеяло. Зимой только и остается, что забраться под котацу и впасть в спячку.

— Следующей зимой я хочу впасть в спячку вместе с тобой, — с очень серьезным видом сказала Эма. Юноскэ усмехнулся и ничего не ответил.

— Что, нельзя? Ну, разумеется… — пробормотала Эма, будто размышляя вслух. Она просунула руку под футболку и поскребла ногтями бок. — Если я приду сюда и залягу в спячку, то где же будет жить Ватару-сан?

— Не беспокойся, Эма. Если ты устроишься здесь на спячку, я пойду жить к Кёко-тян.

Умоляя про себя, чтобы никто не заметил, как покраснело мое лицо, я сказала:

— Пожалуйста. Я постелю тебе матрас в стенном шкафу, чтобы тетка ничего не узнала.

— А в шкафу холодно?

— Чуть-чуть…

— В таком случае я предпочту спать в обнимку с тобой. Можно?

— Ага, — я отвела взгляд и улыбнулась. Эма радостно завопила слегка грубоватым голосом. Я почувствовала, как на кончике носа выступает пот.

Вынув из сумки сигареты, я торопливо закурила и, пуская дым в потолок, украдкой взглянула на Ватару. Он сидел, уставившись в одну точку на ковре, поигрывая со стаканом из-под пива. Но затем, словно почувствовав мой взгляд, внезапно посмотрел в мою сторону. В его глазах не было холода, но и теплыми их было не назвать. Этот взгляд был скорее безучастным — как будто он рассеянно наблюдал, как ветер колышет листья на деревьях.

Я почувствовала, что он думает о чем-то другом. Вроде бы сидит рядом, а на самом деле витает где-то далеко. Так я почувствовала. Набрав полные легкие табачного дыма, я резко выдохнула.

Юноскэ, все так же молча, опустил иголку на следующую пластинку. Зазвучала песня Джеймса Брауна «Менз Менз Уорлд». Я смотрела, как Ватару, немного нервничая, одним глотком допивает пиво из своего стакана. Он вытер губы тыльной стороной ладони, по театральному манерно выпрямился и зажег короткую сигарету «Хоуп». Юноскэ, прислонившись к стереопроигрывателю, закрыл глаза.

Я уже не помню, о чем мы вчетвером болтали в тот день. Более-менее запомнился только разговор с Эмой. Она сыпала шутками — резкими, откровенными, а порой даже и неприличными, — заливисто хохотала и хлопала меня по руке. И любой, кто взглянул бы в тот момент на эту симпатичную девчонку с торчащими из-под плиссированной мини-юбки белыми и ровными босыми ногами, которая громко болтала, покачивая грудью, мгновенно понял бы, что все ее мысли только о Юноскэ, и только его вниманием она так стремится завладеть.