Маргарет Лоренс - Каменный ангел

Однажды, когда уже минуло время ужина, а Джона все не было, я решилась позвонить. Я даже порадовалась, что представился случай познакомиться, и весь разговор продумала, как диалог в пьесе.

— Я мама Джона, — скажу я. — Очень рада, что наши мальчики подружились.

— Я тоже, — скажет она. — Ваш сын много рассказывал о вас. Вы же с прерий приехали, правильно? Моя кузина живет в Виннипеге, вы с ней, случайно, не знакомы? Знаете что, заходите к нам как-нибудь на чашечку чая…

Я позвонила.

— Да, это миссис Коннор, — услышала я молодой голос. — Да, жена доктора Коннора. Как вы сказали? Джон Шипли? А почему он должен быть здесь?

Совсем запутавшись, я объяснила почему. Голос издал испуганный смешок, затем снова зазвучал сурово:

— Вы сошли с ума. У нас нет сына по имени Дэвид.

Я ничего не сказала Джону. Это было выше моих сил. Он продолжал плести свою паутину, а я так и не смогла выдавить из себя хоть слово. Напротив, я пыталась показать, что верю ему.

— Не все выходят во взрослую жизнь с деньгами. Многие вытянули себя наверх сами за собственные уши, как твой дед по линии Карри. И ты сможешь. Я уверена. У тебя все получится, вот посмотришь. Тебе досталась его хватка. Когда-нибудь у нас будет дом получше этого.

Иногда подобные разговоры увлекали его, и он начинал строить планы вместе со мной, приукрашивая и развивая мои мысли, расписывая наше будущее. Порою же он слушал меня, не произнося ни слова, из непоседы превращаясь на миг в тихого и спокойного ребенка, словно мои рассказы убаюкивали его, как когда-то колыбельные песни.

Мы тогда были вполне довольны тем, что имели. Жизнь была размеренной, и протекала она в приличном доме, заполненном хорошей мебелью из массива красного и розового дерева и темно-синими китайскими коврами — подарками мистеру Оутли от благодарных переселенцев, чьих жен ему таки удалось провезти. На столе в зале, как сейчас помню, стояла чудесная фарфоровая чаша для пунша с красными мандаринами на бирюзовом фоне, а вазы и чаши, выполненные в технике клуазонне, на подставках из тикового дерева были в том доме обычным делом. Мистер Оутли никогда меня не расспрашивал, равно как и я его, так что жили мы в мире и согласии, соблюдая приличествующую дистанцию. Он знал, что я из хорошей семьи. Я считала своим долгом предоставить ему некоторые сведения о своей семье — кем был мой отец и все такое прочее. Про мужа я сказала, что он умер. Больше никоим образом Брэма я не упоминала. Я считала, что мне повезло с работой, и была уверена, что и мистер Оутли ценил меня, ибо я была расторопна, справлялась с делами в два счета, а все торговцы в округе знали, что меня не проведешь.

В старших классах Джон обзавелся друзьями. На этот раз настоящими. Я была в этом уверена, так как видела их своими глазами. Они подъезжали за ним на старой дешевой машине, сигналили из-за ворот, и Джон пулей вылетал из дома. Внутрь они никогда не заходили. На мой взгляд, они безвкусно одевались, и, похоже, выпивали. Когда я говорила об этом Джону, он лишь улыбался, обнимал меня за плечи и рассказывал, что они отличные ребята и мне не о чем беспокоиться. Он обрел какую-то легкомысленную уверенность в себе, во многом благодаря тому, что вытянулся и похорошел, превратившись в красивого парня с выразительными чертами лица и прямыми черными волосами.

Он никогда не знакомил меня со своими девушками. Прошло немало времени, прежде чем я узнала почему. Однажды летним вечером мне послышалось, что в сад залез вор. Я спустилась и тихонько вышла на большую веранду, не зажигая свет. Эти двое были в кустах. Я не собиралась подслушивать, но, заслышав их, не смогла сдвинуться с места.

— Пригласил бы тебя, — говорил Джон, — да, боюсь, дядя скандал устроит. Он у нас девушек не жалует.

— Было бы здорово посмотреть дом, — тоненький, но страстный голосок. — Выглядит он шикарно. Представляю себе, какая внутри красотища. Твой дядя точно разозлится?

— Точно. Он у нас, можно сказать, затворник.

— А мама твоя? Она тоже будет против?

— Она в жизни не посмеет его ослушаться, — небрежно бросил он. — Так уж у нас заведено. Скандалить не принято.

— Надо же, как все забавно, — захихикала она.

Он тоже засмеялся, и, услышав шелест одежды, когда они повалились наземь, и их жадные поцелуи, я разъяренной тенью бросилась к себе.

В его комнату я никогда не совала нос. Джон даже постель заправлял сам. Иногда я слышала его взволнованное, сдавленное дыхание, и тогда мне становилось неспокойно, неуютно, но к утру все забывалось.