Анатолий Курчаткин - Полёт шмеля

— Разовая выплата, и все, — подтверждаю я.

— Ну, гад! — восклицает она. Впрочем негромко, так что, кроме меня, никто ее не слышит. — Это же грабеж. Должны быть проценты!

— Потребуй, — предлагаю я.

— Потребуй! — с испепеляющей интонацией отзывается она. — Как потребовать, когда никаких прав? Эмансипация у нас в России еще не прижилась.

На сцену между тем один за другим поднимаются Савёл, Ромка-клавишник, Паша, Маврикий — все. Ромка занимает место за синтезатором, Маврикий водружает себя на козлы своего круглого сиденья, чтобы править ударной установкой, Паша с Савёл ом, просунув голову и правую руку в ремни, вооружаются гитарами, держа их за гриф и корпус будто и впрямь некое огнестрельное оружие. Стоящий в зале гул голосов с их появлением начинает нарастать, многократно усиливается, люди за столами двигают стульями, разворачиваясь в сторону сцены, устраиваясь на своих местах по-новому, потом гул начинает спадать, становясь тише, тише, и наконец физически ощутимо, словно одеялом, зал накрывает полная тишина. Стоять, подпирая стенку, дальше, становится некомфортно, и в этой тишине мы с Гремучиной проходим к столу, где одиноко сидит всего лишь одна пара, испрашиваем разрешения сесть и растворяемся в общей гостевой массе ждать начала действа .

Савёл, уйдя вглубь, на свое место бэк-гитары, дает сигнал кивком головы, и синтезатор под руками Ромки-клавишника рождает первые звуки. «Полет дельтапланериста» называется композиция, с которой они начинают. Я невольно, когда они играют этот «Полет», вспоминаю любимую вещь своего детства — «Полет шмеля» Римского-Корсакова, хотя ничего схожего в них нет. Надо бы как-нибудь послушать Римского-Корсакова, интересно, как будет восприниматься его «шмель» сейчас, мелькает у меня мысль. Мелькает — и забывается. Как десятки раз прежде, когда слушал их «дельтапланериста».

Второй вещью Савёл дает песню. И это — моя песня. В смысле, музыка, конечно, его, Савёла, а слова мои. Я слушаю Пашу — и слышу где-то глубоко в себе слезы. Словно сижу на собственных поминках. Бог ты мой, слез мне только не хватало! И чтоб они еще натуральным образом покатились из глаз.

Наши соседи — мужчина и женщина средних лет, видимо, из того разряда, что званы, но не избранны, отчего и сидят на отшибе, — не с самым живым, но все же интересом поглядывают на нас, созревая для того, чтобы вступить в разговор, я, нарвавшись на их взгляды, всякий раз старательно обращаю к ним затылок. Я не знаю, о чем человеку вроде меня разговаривать с гостями такого дома.

Следующая песня оказывается на слова Гремучиной. Быстро она пошла у них в дело. Гремучина, сообщив мне о своем авторстве, слушает Пашу с таким упоенно-счастливым лицом, что у меня возникает чувство, будто я присутствую при ее совокуплении с кем-то невидимым и сейчас стану свидетелем ее оргазма.

— А? Что? Понял, да? — бьет меня по руке Гремучина, когда музыка смолкает. Оргазм достигнут, и по его достижении ей нужно причинить другому боль. — Неслабо, да?

— Нормальный текст. — Это все, что я могу выдавить из себя.

Наши соседи, похоже, поняли, что мы совсем из другого курятника, чем все остальные, и уже не вдохновляют себя на разговор с нами, а просто наблюдают нас, как некие диковинные экспонаты из кунсткамеры.

При первых звуках новой мелодии волосы на голове мне прошевеливает ознобным ветерком: это «Песенка стрельцов». Савёл решил предъявить залу визитную карточку группы.

Меня всегда пробивает ознобом, когда они исполняют «Песенку». Есть что-то мистическое для меня в звучании ее слов спустя без малого сорок лет, как она была написана. Ведь мне было всего двадцать три, когда я сочинил ее. Оглядываясь сейчас туда, я прихожу в изумление и испытываю к тому себе что-то вроде восхищенного почтения. Как мог сочинить это двадцатитрехлетний дурень? Там звучит мудрость пожившего человека. Хотя я нынешний написать так уже не могу.

А ко всему тому — еще то, что она звучит здесь, в этом доме. В лицо его хозяину, так широко празднующему какое-то неизвестное мне событие своей жизни. Ведь это там о нем, вернее, и о нем тоже, — пусть я и понятия не имел о его существовании, когда писал эти стихи, а он сам был всего лишь советским школьником с пионерским галстуком…

Однако же, когда умолкает последний звук музыки, столы благодарят за «Песенку», как писалось раньше в отчетах о съездах КПСС, «бурными аплодисментами». Удивительно, но только Савёл исполнил «Песенку стрельцов» впервые, не было случая, чтобы ее не приняли на «ура». Везде, всегда, во всякой аудитории.