Франц Фюман - Избранное

— Куда идешь? — спросил он, и его слова прозвучали резче, чем ему хотелось. — Наверное, путь недальний, раз ты без коней и колесницы?

И она ответила:

— На край земли, увидеть отца Океана и мать Тетию, туда, к их древнему свадебному ложу. — (То же самое она говорила Афродите, обманывая ее. Разве может лицо матроны в морщинах, в складках воспламенить мужчину?).

Ложь, и все же — правда. Если Зевс сейчас скажет: «Иди!», она уйдет. Она промолвила:

— А колесница ждет у подножия горы, у источника.

И то опять была ложь, тем более явная, что Гера указывала туда, куда устремил взгляд Зевс, но он ничего не видел — кроме нее.

Пристально всматривался в ее запястья.

Хотел накричать на нее — ведь она пришла помогать грекам, но с трудом выдавил из себя:

— Ты прекрасна!

Гера стояла, покорно ожидая. Ей пора, поспешно сказала она, потому что он уже привстал, чтобы схватить ее; из своих покоев она увидела, что он сидит тут, и явилась, как подобает супруге, рассказать о своих планах и грядущих дорогах, а теперь она вправе продолжить путь на край света.

Тем временем пожар вспыхнул на втором корабле.

— Останься! — воскликнул Зевс, а Гера уже покидала рощу, и он закричал осипшим голосом, умоляя и угрожая: — Вернись!

Гера уже вступила на опушку.

Ее волосы, ее затылок, шея, изгиб плечей, ее руки — весь облик… Нет, даже тогда на Крите, когда он добивался ее, а она так долго противилась ему, до тех пор пока не вынудила растрепанным кукушонком спрятаться меж ее грудей, и укрыла его ладонями, и он угнездился в теле ее, в ее волосах, в ее запахе, — нет, даже тогда он не был так ослеплен, как теперь, — ею, которая вот-вот скроется в лесной чаще. Тогда он покорил ее, забравшись в теплое гнездышко на три сотни лет, исчисленных человеческими ночами. Для него же ночь была всего одна. И Гера думала о том часе, когда сильнейший стал столь беспомощным, что она могла бы задушить его, растрепанного кукушонка, а он-то вообразил, будто одолел ее.

В ту ночь, растянувшуюся на триста лет, он клялся ей в верности. Одна ночь, но какая! Он был тем, кем он был, — Зевсом. Десять тысяч раз он потом обманывал ее: с ее сестрой, со сладострастницей, с ее свитой, с нимфами и музами, с харитами и женами всех и всяческих богов, и дочерьми разных богинь, даже с простыми смертными, которых не счесть: женщинами, зверушками, даже с растениями, и с мальчиками, и с чудовищами, и с призраками. Такой уж он был, и он возжаждал Геры, как никого другого.

Еще два шага.

И тут он выкрикнул ее имя, древнее, еще критское: Диона, океанида, нимфа дубовая; на тех дубах вьют гнезда кукушки и голуби. Так звалась и сладострастница.

Гера обернулась.

Он, господин вселенной, поднялся.

Она двинулась ему навстречу. Казалось, она будет идти так бесконечно. Желание узреть обнаженной ту, которой он так пресытился, что изменял ей даже с простыми смертными, исказило его черты и голос.

К старикам она еще успеет, заговорил он, и торопился, и повторял, что еще полдень и до вечера далеко; и вдруг опять выпалил:

— Ты прекрасна!

И повторил слова, которых не произносил с тех давних пор:

— Гера, ты прекраснейшая из всех.

И действительно, это все было просто ужасно: по свидетельству поэта, Зевс, домогаясь Геры, начал хвастать, будто мальчишка, беспомощный, неуправляемый, потеряв всякую гордость.

Но он уже не мог причинить ей боли.

Он лепетал имена тех, кого она люто ненавидела, — с кем он изменял ей; матерей, чьих сыновей она безжалостно преследовала. Называл одно имя за другим, каждый раз в конце присовокупляя:

— Ты прекраснее ее, растрепанный кукушонок…

Она слушала.

— Прекраснее, чем Даная, — бормотал он (это та, к которой он явился в виде золотого дождя; не Персеем ли звался ее приплод?). — Ты прекраснее ее. Прекраснее Семелы, — заикался он (это та, сквозь которую он прошел молнией, испепелив дотла; Семела оказалась простодушной и, следуя совету Геры, приснившейся ей, заставила любовника обещать, что тот приблизится к ней во всем своем величии; тогда Зевс и предстал в сверкании молний; и родился Дионис, бесстыднейший из всех его побочных отпрысков).

— Прекраснее Семелы, — сказал Зевс. — И прекраснее, чем Диа.

А это еще кто такая? Ах да, жена Иксиона, привязанного к вечно вращающемуся колесу. А она теперь, говорят, превратилась в тень?

— Ты краше, чем она, и прекраснее Алкмены, матери Геракла; ты лучше, чем Европа, мать Миноса, хозяйка Крита, — (острова, к которому Зевс приплыл в обличии быка; она дала имя целой части света). — Ты лучше ее. Прекраснее Деметры, твоей сестры. Чудеснее Лето, — (матери близнецов, той другой, посягавшей на звание госпожи, она с плодом во чреве кочевала с острова на остров, умоляя принять ее, но все отвергали ее мольбы, боясь гнева Геры, пока не сжалился над несчастной каменистый пустынный остров Делос, и она наконец разрешилась от бремени — Артемидой и Аполлоном, когда живот уже готов был разорваться на части; теперь она настолько поумнела, что держится в тени, единственная, кого стоило когда-то опасаться).