Франц Фюман - Избранное

И было так, потому что на то была его воля.

Перевод И.Кивель

Нефела — это та, которую сотворили для Иксиона, разделившего с ней ложе, а Иксион — это тот, кто дерзнул домогаться любви Геры, супруги Зевса. Его история окончена; история Нефелы не окончится никогда.

Иксион был царь лапифов, дикого, стихийного народа на северо-востоке Фессалии, который вел беспрерывные оборонительные войны с соседними, к югу от него, племенами. Прародителем Иксиона был бог войны Арес, отцом его — царь Флегий, тот самый нечестивец, который сжег святилище Аполлона в Дельфах. «Флегий» означает «полыхающий», и старик оправдывал свое имя: лютовал над врагами, опустошал их земли, и его жестокий нрав, который он унаследовал от Ареса, перекинулся, подобно неистовому желтому пламени, на его отпрыска Иксиона.

Однажды, когда Иксион преследовал шайку разбойников в землях одного отдаленного горного царства размером не шире и не длиннее долины, ему случилось увидеть Дию, дочь царя Деионея, «ту, что с неба», как подсказывало ее имя. И она увидела Иксиона, когда в полдень, за ивами, мыла свое стройное тело под серебряными струями дождя, словно явившись из облака. Она мылась себе, словно бы ей и дела не было до того, что кто-то мог глядеть на нее, а потом скрылась во дворце. Вечером, перед трапезой, Иксион снова увидел ее — в одеждах из белоснежной пены облака, над которой чернели как ночь волосы и глаза. Иксион схватил ее за руку; она засмеялась. «0 ты, что с неба», — сказал он, и она засмеялась в ответ: «Ах, меня только так зовут!»

Ночью Иксион увидел ее во сне и во сне же почувствовал, как он раздвинул небесный полог и благоуханная серебряная волна излилась на его ложе.

Наутро он просил Деионея отдать дочь ему в жены. Она уже была обещана другому. Иксион замыслил похитить ее, но что-то в облике Дии, какая-то естественная, чарующая прелесть останавливала его; к тому же воинство его было слишком слабое. Он посулил за невесту богатые дары, какие тестю еще никто не предлагал, и дорогой выкуп за отвергнутого жениха, и, когда он пообещал сверх того еще три слитка железа, многоценного, серого, ковкого железа, горный царь согласился отдать ему дочь. Дию не спрашивали, но замена жениха, казалось, обрадовала ее или, во всяком случае, не огорчила — окончательно мы не можем утверждать. Уже на седьмой день сыграли свадьбу, и Гере, охранительнице брачных союзов, была принесена в жертву корова, невинное белесоватое животное с белой лысиной между рогов.

Та, что с неба, оправдала свое имя, и в эту ночь, когда полная луна осветила опочивальню, на земле не было ничего, что бы могло сравниться с нею.

Иксион не стал больше преследовать разбойников и отправился вместе с Дией в свое царство. Она ехала впереди — светлое облачко, катившееся по земле средь черных елей.

Лапифы бросились ей в ноги.

— Она с неба, — сказал Иксион.

Но едва только он вступил в пределы своего дворца и своды сокровищницы гулко задрожали, отзываясь на его шаги, он пожалел об обещанном, а когда полная луна, совершая свой путь по небосклону, вновь осветила, как и в первую ночь, брачное ложе, Иксион счел, что Дия, хотя и стоила того, чтобы ее похитить, не стоила, однако, тех даров, которые он обещал за нее.

Почему бы ему не украсть сошедшую с неба задним числом на земле?

Деионей ждал обещанный выкуп; ждал все лето и осень, и каждый месяц посылал гонцов напоминать о нем, и те, возвратившись, докладывали, что зять-де еще не управился, что дары-де, им приготовляемые, превзойдут все ожидания. Зимой дорога была непроезжая. Но вот, когда стаял снег и путь наладился, лапифский герольд принес наконец весть, что царь Иксион зовет-де забрать дары, кои уже погружены на специально сработанные колесницы, двухосные, числом в шесть и размером с женский покой, и шесть коней впряжены в колесницы, а в них сокровища из серебра, золота и бронзы. Он слал также сердечные приветы от Дии: мол, царица горит желаньем расцеловать своего отца после долговременной разлуки.

Это побудило Деионея самолично отправиться в путь; не то он, втайне испытывая все же недоверие к Иксиону, отправил бы своих людей. Итак, царь сел в колесницу и, сопровождаемый многоопытнейшими возницами, покатил по угрюмой местности, поросшей черными елями, к фессалийской равнине — ко дворцу, который виднелся еще издалека и своими вознесшимися кверху каменными стенами и главами напоминал скорее чертог бога, нежели жилище смертного.