«No drugs! No depression!» не получился. Меня всё-таки догнало и добило. Дело в том, что… я выполнил свою миссию. Книга вышла, её читали немногие, но те, кто прочёл оценили и писали мне письма. И каждому я отвечал, с каждым разом всё отчётливей чувствуя, что я не имею к автору этих романов ни малейшего отношения. В лучшем случае, я его доверенное лицо — в наилучшем же, брат или сын.
Таким образом, в значительной степени всё состоялось и получилось. В том числе, в личной жизни. Я неожиданно достиг цели, хотя раньше считал, что достиг её, когда, собственно, всё написал, но оказалось, что публикация этих, блядь, творений и стала последней строчкой этих романов, которую мне помогли дописать Никритин и Соколовский. Подлинный эпилог и воистину эпитафию.
И крыша потекла полноводной рекой. Я выполнил свою миссию, достиг цели жизни и… жизнь моя реально оборвалась.
Что и говорить, я действительно не имею никакого отношения к автору книги «Душа и навыки», хотя на уровне стиля может и можно найти что-то общее. Но с таким же успехом можно найти что-то общее с любым другим автором. Куда делся тот Максим Скворцов? Да я, блядь, не знаю! Видимо, его языком слизала корова. Та самая — одна из тридцати трёх!
Или он умер ещё тогда, в «Достижении цели» или в «Космосе»? Я не знаю, куда он делся, но он исчез…
Он остался там, в серой книжке, и я, как его родной брат (не знаю, старший ли) этому рад. Он сделал правильный выбор. Он никого не предал. Он остался там, в той узкоспециальной вечности, которую не покладая рук создавал, реально жертвуя всем. Он остался там, и он — это не я.
Он остался там со своей Имярек, с Милой, с Вовой, который тоже уже не Вова; с Серёжей Большаковым, который давно уже не Серёжа и с Дуловым, который уже не Дулов. Я знаю, что всем им там хорошо. Я это знаю точно. Он, которым раньше был я, старался в правильном направлении.
Началось что-то ужасное. Нет, конечно, я успевал делать свою ебучую полосу в «Экслибрисе» под названием «Музыка», и ряд консерваторских дядей и тётей, книжки которых я с пристрастием рецензировал, при встрече говорили моей тётушке, что я, де, талантлив, и всё такое, но мне было хуёво. Я чувствовал, что родился заново, и снова не был этому рад. В первый раз мне было намного проще, ибо я был намного глупей и намного менее (извините!) знал. Я хотел найти себе новую миссию, потому что выполнил старую, но стал слишком опытен и умён, чтобы не понимать, что время миссий прошло, романтизьма состарилась и издохла своей естественной смертью — всё однохуйственно.
Поскольку я ещё в четырнадцать лет зарёкся от суицида, потому что считаю, что это слабость и глупость, этот вариант отпадал, хоть и, не скрою, весьма хотелось (вельми понеже, ёбтыть!).
Абыла почти всё время со мной и почти всё время я ждал, что она меня вот-вот бросит. Эти, блядь, мои остекленевшие глаза, эти бессмысленные взгляды в пространство не могут не заебать, думал я. Но она всё не бросала и не бросала. И я был с ней счастлив, хотя время от времени мне хотелось поставить всё с ног на голову (или с головы на ноги — не знаю) и уебать куда-нибудь заграницу собирать там апельсины, чтобы всё вытравить, всё перевернуть, убить себя хотя бы таким, легальным, способом.
Но я не поехал собирать ни апельсины, ни помидоры. В апреле-мае мне захотелось написать роман «Ложь» о том, что всё ложь. Я и сейчас так думаю. В принципе, меня, конечно, расстраивает, что все друг другу и самим себе лгут, с каждым днём совершенствуясь в этом нехитром, право, ремесле, и уже начинают лгать себе, что ложь — это благо. Это всё искусство, говорят они, а это — жизнь! И считают, что это хорошо. А я так не считаю! Я считаю, что искусство, построенное на лжи — говно! И не надо убеждать меня, что говно — это мёд! Говно — это говно, а мёд — это мёд! Можно, конечно, сказать, что мёд — это говно, в том смысле, что это его, говна, первичная стадия, а когда, мол, мы его жрём, то запускаем эволюционный механизм развития мёда, финальной стадией какового является говно. Но… я вас в рот всех ебал, лживых козлов!
Короче говоря, роман «Ложь» не шёл. Я понял, что написать об этом невозможно. Это просто противоречит законам физики. Если бы я смог написать такой роман, я бы смог поднять себя за волосы, а этого не может никто.
И тогда, 7-го августа 2001-го года я сел с двумя бутылками крепкого «Ярпива» на ту самую лавочку между двумя церквями на Никитских воротах, на которой сижу в данный момент, и написал: «…Мои друзья решили снять меня с героина, хотя никто об этом их не просил». И действительно! Так бы и сидел, а потом бы сдох. Правда, серая книжка не вышла б тогда.
Читать дальше