Джессика Дюрлахер - Дочь

Читая эти книги, я, казалось, обретал возможность менять прошлое. Теперь я мог мысленно потягаться с Сабининой степенью погружения в историю, кроме того, так мне было легче поддерживать живые воспоминания о Сабине.

Первые год или два после ее исчезновения я занимался этим серьезно, только не хотел, чтобы кто-то об этом знал. Я помню еще нездоровое чувство, вроде голода, ко всем этим книгам: болезненный поиск сенсации.

Кроме разрозненных деталей содержания самих книг, мне запомнилось, как я боялся, что кто-то обнаружит их у меня. А еще мне было стыдно, что никогда раньше, читая книги по истории, я не испытывал подобного голода. Чем больше я узнавал, тем более виноватым и отвратительным себя чувствовал, потому что копался на самом деле в причинах гибели нашей семьи. Довольно глупое ощущение, но все эти годы в доме моих родителей было не принято обсуждать подобные вопросы. Наш вспыльчивый, но добрый папа и тихая мама молча мирились с тем, что должны жить, скрывая от нас подробности этой мерзкой истории. Не имело смысла обижаться на них за то, что они об этом не говорили. И вдруг я вытаскиваю эту мерзость на свет Божий, переворачиваю, обнюхиваю со всех сторон. Дерзость, наглость и непочтительность.

Чтение уменьшило мой голод, но не утолило его; в конце концов, все эти рассказы оставались чужими и ненастоящими. Не такими, как папины.

Но его спрашивать я не мог. Боялся, что он обнаружит мое рвение, унюхает мое безумное любопытство. Боялся, что нечаянно покажу, сколько дряни во мне самом, и буду разоблачен, как враг. Боялся, что не смогу правдоподобно рыдать, что мой плач будет выглядеть, как смех.

Едва я взялся за первую главу, едва ощутил смертельную угрозу, которую несла Сэму война, как любопытство, желание узнать как можно больше и неотделимый от них стыд немедленно вернулись ко мне.

Но я уже не мог остановиться.

Нарисованный самолетик пролетал над Эдинбургом, когда мир перевернулся с ног на голову. Мой мир.

И произошло это вовсе не оттого, что мы, как объявила стюардесса, попали в зону турбулентности. Если бы кто-то в тот момент обратился ко мне с вопросом, вряд ли я смог бы толково ответить на него. От недоверия, от ужаса. И еще раз — от недоверия.

Все началось с имени. Кровь отлила от моей головы.

Но я не сразу понял почему.

Сэм писал просто, словно рассказывая сдобренную множеством деталей историю; очевидно, у него была отличная память. Рассказ оживал перед моим внутренним взором, словно это были мои собственные воспоминания.

Но я споткнулся на этом имени, я уже слышал его раньше. Вот только когда? И тут я вспомнил запах, запах орегано и базилика. Я увидел зубы Сабины, потемневшие от красного вина, ее сосредоточенное лицо. И услышал ее захлебывающийся голос:

— Его великая любовь…

Имя было совсем обычным. Лиза. Лиза Штерн.

Сэм вырос в южной части Амстердама, в просторной квартире на улице Габриэла Мецу, единственный ребенок в ассимилированной еврейской семье. В доме было много музыки и много гостей. Его отец в юности хотел стать оперным певцом, но с возрастом остепенился и занялся, на паях с родственниками, торговлей мебелью.

Сэм много читал, неплохо играл на рояле, писал стихи (и читал их во время приемов, которые устраивали родители); мать учила его танцевать — до рождения Сэма она была балериной. Ему исполнилось двенадцать, когда немцы вошли в Голландию и кончилась та жизнь, о которой он всегда будет тосковать.

Сперва гости стали приходить реже, а им самим приходилось чаще сидеть дома. В сорок втором отцу пришлось закрыть магазин. Евреям запретили ездить в трамваях, посещать плавательные бассейны, наконец, запретили без дела выходить на улицу и всех обязали носить звезду. Родители Сэма поняли, что оставаться в городе опасно.

Один из лучших клиентов отца посоветовал им спрятаться. Друзья этого человека сделали им фальшивые документы и нашли убежище в окрестностях Лёвардена [48] Лёварден — город на севере Голландии, во Фрисландии. .

Богатая фермерская семья ван Флиитов жила в доме с просторным чердаком, на котором держали сено. Чердак был поделен на две части. Та, в которой их спрятали, не была видна ниоткуда: как бы «чердак позади чердака».

Сын хозяев, Ханс, был ровесником Сэму. Тихий, рыженький мальчик, совершенно не годившийся для деревенской жизни. Высокомерный меланхолик. Слишком умный. Позже Сэм узнал, что у них был еще один сын, старше Ханса, но он умер. Неизвестно когда и отчего. Об этом не говорили.