Константин Кропоткин - Содом и умора

— Фой е ! Фой е ! — расслышал я.

Уроки немецкого не прошли даром. Хорошо недооценивать друзей. Так, любой их поступок становится неисчерпаемым источником положительных эмоций.

— Рубашечку, наверное не отстирать, — глянул на рукав Марк.

— Заткнись! — с обворожительной улыбкой сказал я. — Чтобы ваше случайное знакомство состоялось, мне пришлось пойти на крайние меры. Сейчас твоя задача произвести на гостя столицы впечатление. Улыбнись, что ли.

Марк послушно оскалился. Точь в точь, как на приеме у стоматолога. «Коренной справа — утерян, нижний резец — кариес», — чуть было не сказал я.

— Это мой друг Марк, — сообщил я Хансу. — Его бабушка была немкой. Он хотел поговорить с вами о родине его предков.

— При чем тут «огонь»? — не поверил Ханс и добавил. — Мой папа не воевал. Он только лечил раненых.

Кажется, он заподозрил, что Марк требует компенсации за родственников, сгинувших в печи нацистского концлагеря. Ситуация осложнялась. Вряд ли Ханс согласится пожертвовать Марку все движимое и недвижимое имущество из чувства вины.

— Мой друг всего лишь хотел спросить, нет ли у вас зажигалки, — сказал я.

Ханс недоверчиво оглядел Марка.

— Ваш друг не курит, — безапелляционно заявил он.

— Почему это? — удивился я.

— У него хороший цвет лица и на радужной оболочке глаз нет никаких изменений.

Скажите, какой Шерлок Холмс! Сейчас он скажет, что Марк живет в коммуне «Содом и умора» и занимается тем, что облапошивает богатых иностранцев.

— Может быть, он просил огня для вас? — пристально посмотрел на меня Ханс. — Вы курите не меньше пачки в день.

«Неужели зубы черные? — мелькнуло в голове. — Вот стыд-то!».

— У вас камни в левой почке, вы нерегулярно питаетесь, — продолжил Ханс зачитывать результаты импровизированных анализов.

— И прыщ на заду, вызванный эдиповым комплексом, — добавил я, пытаясь удержать инициативу, которая стремительно ускользала в немецкие руки-лопаты.

— Что он говорит? — встрял Марк, не понявший из нашей беседы ни слова.

— Говорит, что уже влюблен в тебя без памяти и завтра переведет на твой счет пару миллионов, — сказал я.

— Чек вас не устроит? — спросил Ханс по-русски и улыбнулся, демонстрируя жемчужные зубы.

Дантисты над ними неплохо потрудились.

«Гансик — полиглот», — с ужасом понял я.

— Вы врач? — осведомился я по-русски, не желая больше вспоминать Эллу Багратионовну.

— Сейчас работаю финансовым экспертом, но в молодости я три года изучал восточную медицину, — пояснил он. — Тогда это было модно: Тибет, буддизм, дети-цветы… Помните?

— Нет, не помню, — сказал я оскорбленно. «Он, что, думает, мы ровесники?» — подумал я и добавил. — Но выпить за это надо.

Я выхватил рюмку из хансовой лапы, влил в себя прозрачную жидкость, а потом громко задышал. Напиток, вопреки ожиданиям, оказался экзотическим. Ах, все равно! Главное, что не слабее водки.

Через пару минут жизнь показалась мне прекрасной и удивительной. Ханс, придвигаясь ко мне брюхом, что-то втолковывал по-немецки. «Пушкина в оригинале он точно не читает», — подумал я. Это значит, что потеряно еще не все.

Я блаженно улыбнулся.

— Скажи ему, чтобы говорил по-человечески, — вернул меня Марк на грешную землю.

— Сам скажи, — огрызнулся я, но замечание к сведению принял. — Ханс, ваш новый друг предпочитает язык своей матери.

Господи, как неповоротлив этот немецкий! «Muttersprache» — надо же догадаться так назвать «родную речь»?

Ханс послушно перешел на борьбу с непокорными русскими падежами и в большинстве случаев одерживал победу. Он говорил несколько деревянно, но грамматически правильно. Хотя, может быть, моя снисходительность была чем-то вроде платы за хансову предупредительность. Втроем мы перекочевали за стол с мраморной крышкой. Официант, как и бармен, ряженый в футболку с мартышкой на груди, принес еды (много травы и чуть-чуть мяса), два бокала белого вина и рюмку с жидкостью коньячного цвета. Текила, кажется.

— Все стало вокруг голубым и зеленым, — пропел я, чувствуя как огненная вода бежит по пищеводу.

— Прекрати, перед иностранцем стыдно! — зашипел Марк.

— Свахи разные нужны, свахи разные важны! — парировал я.

Марк с неодобрением посмотрел на меня и перешел к самопрезентации.

— Знаете, Ханс, я мечтаю отправится в кругосветное путешествие. Помните, как у Жюля Верна?

Вот они — преимущества телевидения. Марк, вряд ли читавший затейника Жюля, мог с легкостью на него сослаться. Ханс вежливо кивал.