Сильви Жермен - Янтарная ночь

Они смотрели, как тощая мумия безнадежно бьется, пытаясь вырваться. Завороженно прислушивались к глухим и все более частым ударам его перепуганного сердца под тканью. Любовались метаморфозами рта, заляпанного сахаром всех цветов — красным, зеленым, оранжевым, розовым, фиолетовым и желтым, которые смешивались в длинных и густых, словно смола, потеках слюны. Переливчатые, пронизанные светом пузыри надувались меж его губ, затем лопались с легким сухим звуком. «Браво! — воскликнул Юрбен, — разве я не говорил, что он король пекарни? Ты даже лучше, пекаришко, ты — император кондитерской!»

Вот тут-то Янтарная Ночь и приблизился к столу. Отстранил остальных и, склонившись над мумией Розелена, сорвал с его глаз повязку, которую бальзамировщики наложили во время закармливания конфетами, чтобы не отвлекаться от обсахаренного рта. Он хотел видеть. Хотел видеть глаза Розелена, чтобы застичь там короткий взгляд смерти.

Но вообще ничего не застиг. Наоборот, сам оказался застигнут. Изумлен. Сверх всякой меры.

Он видел их впервые, глаза Розелена. Глаза, больше не скрытые очками, не искаженные толстыми близорукими стеклами. Расширенные от страха и удушья. Огромные, пепельно-серые, очень светлые и ясные. Глаза, наполненные слезами, которые свет окрасил всеми цветами радуги.

Розелен смотрел прямо на него. Но узнавал ли он его в том состоянии полного ужаса, в которое погружался? И все равно не было в его взгляде ни малейшего следа ненависти или враждебности — ничего, кроме глубочайшего потрясения и боли. То был взгляд вечного ребенка, чью невинность и доброту не поколебало даже предательство, совершенное тем, кого он сделал своим другом.

Янтарная Ночь — Огненный Ветер схватил мумию с огромными пепельными глазами за голову, за рот, наполненный красновато-оранжевым сахаром; приподнял на руках и склонился над ней. В глазах, ставших зеркалами, заметил отражение своего собственного лица. В серебристых водах Розеленовых глаз дрожал его миниатюрный портрет.

До каких же пределов проникнет этот образ — до сердца, до души? И вдруг это слово, никогда не имевшее смысла для Янтарной Ночи — Огненного Ветра, мощно ворвалось в него и стало оживать. Наполняться ужасной силой. Он почувствовал, как его лицо опрокинулось, кануло в Розелена, погрузилось до самой его души — души умирающего человека.

Ибо Розелен умирал, тут, на руках Янтарной Ночи — Огненного Ветра. Готовился проникнуть в тайну смерти, унося с собой образ друга, своего друга — предателя и убийцы.

Янтарная Ночь почувствовал себя уносимым безвозвратно. — «Розелен, Розелен, — позвал он шепотом, — не умирай… не умирай, я тебя умоляю!..» Но пепельный блеск глаз Розелена уже начал тускнеть, и Янтарная Ночь увидел, как его отражение медленно погружается в ил, скользит к зияющей дыре зрачка. Он сжимал голову умирающего в своих ладонях, цеплялся за нее. «Розелен, Розелен, я тебя умоляю… не оставляй меня одного, не уходи вот так… не уходи с этим отражением в твоих глазах… Розелен, спаси меня…» Он еще захотел сказать ему: «Не уноси мою душу в твою смерть, спаси нас обоих! Оживи, верни мне эту душу, которую крадешь у меня…» Хотел сказать еще какие-то нелепые слова, смысл которых пока совершенно ускользал, но чья сила терзала его, словно когтями. И утирал его залитый потом лоб, совершенно мокрые веки. И вдруг принялся облизывать.

Лизал ему лицо, глаза, набухшие от слез и ужаса, склеенные сахаром губы. Пытался прокусить эту толстенную корку, образованную растаявшей карамелью, разбить ее, освободить рот, вернуть ему дыхание и речь. Хотел его слышать — слышать, как он скажет ему: прощаю тебя.

Ему удалось разломать сахарную корку, и в тот же миг он почувствовал на губах Розелена легчайшее дыхание, колебавшееся у краев узкой щели, касаясь его собственного рта. Но это слабое дыхание стало тотчас же затухать. Затухать в самом соприкосновении их губ. Отхлынуло вспять, потом тихо угасло. И так же померкло его отражение в свинцово-серых глазах Розелена. Янтарная Ночь успел увидеть, как его крохотный портрет кружится и тонет в зрачке, словно падая на дно колодца.

Он почувствовал, как голова Розелена налилась безжизненной тяжестью в его руках, как заледенел пот. Тогда он опять стал тереться лицом о его наполовину спеленатое лицо, облизывать ему веки и губы, смешивая липкость сахара с соленым вкусом слез и пота. И кусал эти опутывавшие его льняные ленты, раздирал их зубами и стонал. Ибо теперь он мог только стонать, словно все в его рту — слова, крики, вопросы, оклики — тоже растаяло, словно сахар — густой, горячий, смешанный с солью. Это и был вкус его души, потерянной как раз в тот миг, когда он ее обнаружил — вязкий, едкий, вызывающий безмерную жажду. Сахар и соль.