Ник Хоакин - Избранное

— А может, это было бы даже хуже, — подхватила мама. — Подумай об окружении. Оно было ужасно еще до войны, а теперь — вы только взгляните.

Сквозь пролом в стене, где когда-то были железные ворота, они увидели горевшие на послеполуденном солнце жестяные крыши лачуг, ютившихся между развалинами старых домов. Повсюду, насколько хватал глаз, виднелись эти жестяные крыши, словно за стенами расположились армейские бараки.

— Представьте, как бы нам здесь спалось по ночам, когда вокруг этот сброд, — сказала мать и, повернувшись спиной к трущобам, предложила: — Давайте заглянем в гостиную.

Там, где когда-то был холл, из-под обломков стены пробивалась трава: от лестницы уцелели только четыре ступеньки. Здесь после освобождения размещались американские солдаты, и, хотя они свернули лагерь всего неделю назад, там, где раньше была гостиная, трава выросла уже по колено.

— Боюсь, я все же не смогу пригласить вас войти, — сказала мать, потому что гостиная осела и была теперь на метр ниже, чем холл, — заросшая травой лужайка, окруженная обломками камней. — Так все же зачем ты нас сюда привез, Маноло?

— По-твоему, нам не следовало сюда приезжать?

— Зачем? Чтобы сказать «прощай»?

— Когда мы убегали отсюда, нам было некогда попрощаться с домом.

— Мой бог, конечно, нет. Я отсюда выползла на четвереньках.

— А меня увели со связанными руками.

— Повезло только Конни. Дом был к ней добрее: ее не вышвырнули отсюда. Она уехала с одной из последних машин.

— В тот день я нарвала цветов для гостиной, — сказала Конни, глядя на заросший травой квадрат.

Ей показалось странным, что сейчас этот квадрат был залит солнечным светом: в гостиной всегда было сумрачно. Она подняла голову и вздрогнула: потолка не было, и на них троих, снова собравшихся в доме, смотрело небо. Засунув руки в карманы, отец бездумно приминал ногой траву; мать, грустно улыбаясь, поднялась на четыре уцелевшие ступеньки и сейчас смотрела сверху по сторонам. Вокруг бессмысленно торчали обгоревшие балки, словно прутья сломанной клетки.

— По крайней мере хоть сад сохранился, — сказала мать, — но, насколько мне видно, все деревья почернели и ни на одном нет листьев.

— Интересно, — вдруг тоже улыбнулась Конни, — а Биликен все еще здесь?

— Кто? А, Биликен! Да, мы ведь, кажется, поставили его где-то тут?

— Там, в саду, — сказал отец. — Но должно быть, и он погиб, как все здесь.

— Пойду посмотрю, — нетерпеливо сказала Конни.

Возле самого дома стволы деревьев обгорели, но подальше царил зеленый мрак: трава выросла в рост человека, над головой сплетались лианы; вся средняя часть сада превратилась в джунгли. Конни продиралась через них, согнувшись и кашляя — поднятая ею пыль забивала нос; ей приходилось отводить ветви руками, она словно плыла сквозь сопротивляющиеся заросли, и пыль лезла в глаза и душила ее. Наконец она остановилась, чихая и кашляя, и огляделась. Рядом возвышалась стена. Она отвела руками ветви кустарника и затаила дыхание. Прямо перед ней, в нише, улыбался в зеленом сумраке Биликен. Он привалился затылком к стене, а его огромный живот смотрел вверх. Она в испуге уставилась на него. Кто-то стрелял в Биликена: две маленькие дырочки на животе глядели на нее, как два глаза.

— Ну что, ты нашла Биликена? — спросил ее на веранде отец.

— Конни, боже мой, — воскликнула, обернувшись, мать, — что с тобой случилось?

Конни била нервная дрожь, но внешне она была спокойна.

— Там такой густой кустарник, — сказала она, — мне пришлось продираться.

— Ты исцарапала себе лицо и порвала платье.

— Извини, мама.

— Где-то здесь должен быть кран. Иди и умойся. Да, кстати, ты нашла Биликена?

Конни, уже бежавшая к крану, остановилась и оглянулась на родителей, которые стояли на веранде.

— Нет, — сказала она, — Биликена там нет.

И это было правдой — Биликена ее детства там не было. Не было веселого Биликена, который правил карнавалами и праздничными шествиями, не было и того доброго Биликена, что жил в саду во время войны. Сад, где она играла в детстве, превратился в джунгли, а Биликен — в зловещую и мрачную фигуру. А может быть, он всегда был таким? Она попыталась вспомнить, каким же он был раньше, но только что увиденный образ заслонил все: она видела устрашающую, отвратительную фигуру, непристойно откинувшуюся назад, раздвинув ляжки и выставив вперед огромный изуродованный живот. Как только могла она когда-то думать, что этот монстр добр? Как она могла любить его? «Все в этом мире не такое, как в детстве», — успокоила она себя, но тут же попыталась украдкой представить себя маленькой девочкой. Та одинокая длинноволосая девочка, что полдничала вместе с Биликеном под акациями, неужели она не видела, каков Биликен на самом деле? И может быть, те тайные встречи с Биликеном были не так уж невинны?