Ник Хоакин - Избранное

— Потому что я не хотела тебя.

— Тогда захоти сейчас! Захоти и заново возьми меня в дочери!

— Захотеть! Как я могу этого захотеть, Конни? Ты сама только что сказала: ты порождение моего тщеславия, моей порочности, моей жестокости и похоти…

— Тогда роди меня снова! Роди меня другой!

— Тебе вообще не следовало появляться на свет, Конни.

— О мама, не отталкивай меня опять!

— Ты — все то зло, которое есть во мне…

— Не надо, мама, не надо!

— …и я не могу смотреть на тебя, не испытывая отвращения к самой себе.

— Тогда смотри же, мама, смотри, потому что ничего другого ты больше не увидишь.

Туман уже почти скрыл их лица, и они едва могли различить глаза друг друга, плывущие в потоке мутной пелены. Они неподвижно стояли, скрестив взгляды, как вдруг корабль громко застонал и содрогнулся, палубу тряхнуло и их бросило друг на друга, а потом на пол. Они покатились по палубе, их швыряло из стороны в сторону, и внезапно они услышали скрежет железа о гранит, услышали, как камень вспарывает сталь и рвет деревянные переборки. Издалека донесся тревожный гул голосов.

— Мама?

— Я здесь, Конни.

— Ты можешь встать?

— По-моему, нет. Моя нога…

— Я помогу тебе. Ну давай же, мама!

— Я не могу! Не могу!

— Ты должна попытаться! Должна!

— Бесполезно. Я не могу пошевельнуться. Ты иди, Конни.

В тумане глухо звучали панические свистки и звон колокола.

— О мама, я не смогу поднять тебя!

— Конечно, нет! Спасайся сама.

— Спасаться? Для чего?

— Разве ты не собиралась убить нас всех?

— Неужели ты в это верила?

— Конни, ты должна спастись, ты обязана!

— Слишком поздно, — сказала Конни и легла на палубу рядом с матерью.

Не успела она договорить, как погибающий корабль снова застонал и содрогнулся, и она почувствовала, как пол палубы под нею вспучился, а потом рассыпался на мелкие щепки и гора воды подбросила ее кверху в такой яркий свет, что она еле различала перед собой лицо матери в ореоле извивающихся змеями мокрых волос, с широко раскрытыми от ужаса глазами, белое лицо, поблескивавшее как отражение в зеркале; но вдруг светлая поверхность зеркала покрылась рябью, потемнела и превратилась в воду, спокойную, неподвижную воду у самого дна моря, чистую, холодную воду с запахом чрева и вкусом слез.

Пустое и черное небо, окружавшее ее теперь со всех сторон, ускользало, как только она начинала к нему приближаться, но при этом нависало над ней еще ниже по мере того, как «ягуар» пожирал километры дороги, выхваченные из тьмы светом фар. Ночь потрескивала, как лед на ветру, а она в одиночестве мчалась вверх в пустоту, но путь туда преграждал темный силуэт монастыря. В монастыре вдруг засветилось окно, потом другое, и скоро три четких ряда огней сияли на фоне черного неба. Услышав отдаленное ржание лошадей, она поглядела налево и увидела внизу, в пропасти, ровную площадку ипподрома, а за ней огни Счастливой Долины, рассыпанные, словно осколки луны. Там, внизу, были люди, они толпились на улицах, ели суп возле уличных лотков, выстраивались в очереди в храмы. Но то были другие люди и другая страна, а что, собственно, ей было нужно здесь?

— Да, — сказала мама, — а что нам здесь, собственно, нужно?

Они стояли на том самом месте, где раньше была веранда, и смотрели в ту сторону, где когда-то были клумбы роз и асфальтовая дорожка.

— Чего ради ты нас сюда привез, Маноло?

— Разве тебе не хочется снова увидеть наше старое гнездо? — спросил папа.

— А на что здесь смотреть? Ничего не осталось.

— Да, ничего… Нам пришлось бы строить дом заново.

— Я ни за что не согласилась бы снова жить здесь!

— Я знаю.

— Но тебе хотелось бы вернуться сюда, Маноло?

— Не приведи господь!

— Так в чем же дело?

— Моя семья жила здесь испокон веку.

— В таком случае благодари бога, что ты уцелел, что мы уцелели.

— …и что они уцелели.

— О да. Не думаю, что они были бы очень счастливы жить с нами.

— Наверное, нет.

— В этом доме мне постоянно казалось, что все, что я делаю, действует другим на нервы.

— Но мне тяжело думать, что они остались без дома…

— Ты мог бы построить здесь дом и подарить его Конни к свадьбе. Что ты на это скажешь, Конни?

— Я не хочу, мама.

Шел первый послевоенный год. Конни было уже почти пятнадцать, и она впервые постриглась.

— Если бы здесь по-прежнему стоял наш старый дом, — сказала она, — я бы с удовольствием снова в нем поселилась. Но поселиться здесь в новом доме — это все равно что переехать в любой другой новый дом в любом другом месте.