Ник Хоакин - Избранное

Сейчас Джек куда больше, чем прежде, был уверен, что он действительно видел это. Нет, ему не «представилось».

— Может быть, то, что я видел, и нереально, — сказал он Почоло, — но мне это не померещилось.

— А если нереально, — улыбнулся Почоло, — то как ты мог это видеть?

— Доктор Гуарин говорит, что во мне проснулась память веков. С этим я, пожалуй, соглашусь — если допустить, что эта память может проявляться таким образом, что ее воспринимает глаз.

— Ну это уж нечто сверхъестественное.

— Не обязательно. Люди, видящие мираж в пустыне, не видят чего-то такого, что существует в действительности, но они видят, им не мерещится. Может быть, обстановка в коридоре гостиницы и мое психологическое состояние наложились одно на другое и произвели то, что видел я.

— Кто-то говорил, будто иногда наши чувства так обостряются, что на мгновение мы обретаем способность видеть и слышать незримо сущее вокруг нас. Но там речь шла о религиозных видениях. А я, — сказал Почоло, — вряд ли соглашусь назвать обнаженную девушку, прогуливающую краба, религиозным видением.

Они обедали вдвоем в «Селекте», на улице Аскаррага. Почоло угощал. Джек только выбрал место — «Старая „Селекта“, если она еще существует». Для них это место было памятное: в конце сороковых они, компания безусых юнцов, собирались здесь ежедневно — на мериенду, легкий полдник после занятий, или перекусить после кино. Тогда эта часть города выглядела оазисом в пустыне руин, которую представляла собой столица. Соответственно и «Селекта» была «шикарным местечком» в те дни, когда они, первое поколение молодежи в послевоенной Маниле, которое стали называть «тинэйджерами», гурьбой отправлялись сюда, после кино или уроков, пересчитав предварительно все наличные карманные деньги, чтобы удостовериться, всем ли хватит на сандвич и кока-колу. Правда, за юного Почоло Гатмэйтана в порядке благотворительности обычно платили другие.

А теперь едва мэр Гатмэйтан ступил на порог, как был тут же торжественно препровожден наверх в кабинеты для важных персон. Следуя за ним, Джек Энсон и себя почувствовал причастным к высокой политике.

— Может, лучше все-таки просто допустить, Джек, что ты действительно видел девушку и краба?

Они уже покончили с супом из куриных потрохов, и теперь им подали королевских креветок в сухарях с маринованой папайей.

— Но ведь доктор и полицейский не поверили мне, да и ты тоже, Почоло. А я только пытаюсь найти правдоподобное объяснение, которое удовлетворило бы всех.

Расправляясь с королевскими креветками и приправой, Джек Энсон пустился в долгие рассуждения о том, способно ли подсознание производить оптические эффекты. Почоло, слушая вполуха — он относился к еде серьезно, — решил, что Джек если и шутит, то лишь наполовину, ибо мистицизм — надежда, выводящая нас к вечности, даже когда мы знаем цену этой надежде. «Надо же, парень привык рассуждать вслух», — подумал он и сказал:

— Твой необитаемый остров сделал из тебя отшельника.

Джек возмутился:

— Во-первых, он вовсе не необитаем, а во-вторых, никакой я не отшельник. До Давао всего полчаса на моторной лодке.

— Мы так и не узнали толком, что произошло между тобой и Альфредой.

Инстинктивно, как всегда при упоминании об этих событиях, Джек тяжело вздохнул, прежде чем ответить:

— Остров принадлежал брату моего деда, Джакосалему, он был моим крестным отцом. Меня назвали в его честь. Он пригласил нас с Альфредой провести медовый месяц у него на острове и умер во время нашего пребывания там. Остров же, как выяснилось, был завещан мне. И мы остались, хотя что делать в той глуши городскому мальчишке вроде меня — это было загадкой для всех. Оно и понятно: я ничего не умел, а там надо работать руками. Альфреду такая жизнь ничуть не прельщала. Все больше и больше времени она проводила в Давао. Ну а преподобный Куген читал там лекции, и вдруг я узнаю — они уехали вместе. После этого мне пришлось всерьез заняться островом, так как я понял, что сюда, в столицу, уже не вернусь.

— Сколько же вы прожили с Альфредой?

— Меньше шести месяцев. И ты знаешь, я подумывал: взорву все это — и каучуковую плантацию, и жемчужную ферму, которую создал мой двоюродный дед, и себя самого вместе с ними. А теперь — пусть это прозвучит банально, мне наплевать, — я знаю, что, потеряв Альфреду, обрел себя на земле. Сейчас я не мог бы жить ни в каком другом месте.

— Тем не менее стоило Альфреде пошевелить пальцем, как ты примчался сюда.