Иэн Бурума - Ёсико

Я не считал себя дураком. Я видел вокруг себя фальшь и лицемерие. Восточная Жемчужина говорила правду о торговле опиумом. Но она не могла увидеть всю картину в целом. Я все еще верил в наше предназначение на этой большой земле, даже несмотря на таких людей, как Киси или офицер из военной полиции. И хотя носил китайскую одежду, все-таки оставался японцем. Я любил Китай, возможно, больше, чем Японию, но я прекрасно понимал, что моя страна предлагает единственный путь к возрождению Азии. И даже если я в чем-то не согласен с политикой Японии или с чиновниками, которых обязали воплощать ее в жизнь, мой долг всегда оставался для меня очевиден.

И все-таки этого я сделать не мог. У меня не хватало моральной смелости убить женщину, которую я любил. И не было мужества даже на то, чтобы кому-нибудь заплатить за ее убийство. Поэтому я ничего не сделал. Вернувшись в Шанхай, отменил все свои встречи и стал пренебрегать основными профессиональными обязанностями. Три дня и три ночи, выпав из нашего убогого мира, я валялся на удобной кушетке в глухом закутке французской концессии и пытался сфокусировать взгляд на грациозной китаянке с меланхолическими глазами, которая изготавливала на ярко-синем пламени спиртовки черное и липкое вещество моих сновидений; ее ловкие искусные пальцы заполняли этим веществом чашечку моей трубки — и я уносился в блаженную даль забытья.

Был у меняв Пекине один знакомый, прирожденный деляга. Раньше у нас пересекались кое-какие дела, но им самим я особо не интересовался. Мелкий гангстер 1920-х, Танэгути Ёсио за десяток лет вырос до самопровозглашенного лидера Фашистской партии Японии и даже умудрился встретиться в Риме с Муссолини. Его фотография — в черной униформе, с улыбкой во весь рот, как у школьника, пожимающего руку дуче, — обошла все японские газеты. Он был бессовестным, жадным, грубым с женщинами — тип японца, который я всегда презирал. Но Китай он все-таки знал прекрасно. Если вам нужно тайно провезти антиквариат, бриллианты или оружие, Танэгути — вот кто вам нужен. Если необходимо с кем-то расправиться быстро и не поднимая шума, Танэгути выполнит все как следует. Если требуется организовать тайную встречу людей, которые очень не хотят, чтобы их видели вместе, Танэгути все сделает как нельзя лучше. Ходили даже слухи, что Танэгути посредничал между японской армией и генералом Чан Кайши, нашим врагом. [21] Чан Кайши (1887–1975) — военный и политический деятель Китая, руководитель партии Гоминьдан после смерти Сунь Ятсена в 1925 г. После поражения в гражданской войне в Китае в 1949 г. — руководитель правительства, президент и верховный главнокомандующий Китайской Республики на Тайване. Короче, Танэгути знал всё и всех, включая Восточную Жемчужину, которая одно время была его любовницей. У меня были основания верить, что он все еще привязан к ней, и я надеялся, что он сможет помочь мне отыскать выход из моей непростой ситуации. Я знал, чем рискую, посвящая этого человека в свои тайны, что это унизительно — просить такого человека об услуге, но в тот период моей жизни я просто не знал, к кому еще обратиться.

Обитель Танэгути находилась в центре Пекина, на маленькой аллее между Ванфуцзин и Запретным городом, и охранялась русскими белогвардейцами. Почему-то он им доверял. И, сдается мне, сам говорил немного по-русски. В офис меня провел молодой японец с парой пистолетов в наплечных кобурах. Танэгути, одетый в синий костюм и белую рубашку с пришпиленным к ней галстуком с крупной блестящей жемчужиной, разговаривал с кем-то по телефону. Невысокий, с мясистыми губами и крошечными глазками, которые, казалось, совсем исчезают с лица после нескольких порций спиртного. Его малый рост бросался в глаза еще и потому, что у него почти не было шеи — круглая голова будто вырастала прямо из щуплых плеч, как голова у черепахи. По телефону он не говорил, а скорее хрюкал. Все его монологи представляли сплошное хрюканье. За его спиной на стене в золотой раме висела каллиграфия, выписанная сильными, мужественными мазками кисти. Это были китайские иероглифы «честность», «преданность» и «щедрость». С противоположной стены, прямо за моим стулом, свисала голова тигра, словно так и собираясь броситься на меня.

Я вежливо поблагодарил Танэгути за встречу. Он приказал парню с пистолетами принести нам зеленого чая. Тот отправился на кухню, шаркая шерстяными домашними шлепанцами небесно-голубого цвета. После того как я рассказал Танэгути свою историю, он задрал голову вверх и сказал, больше, наверное, для себя, даже с некоторой нежностью в голосе: