Иэн Бурума - Ёсико

Год 1941-й былотличным, хотя начался неблагоприятно. Я снял квартиру в апартаментах «Бродвей Мэншен» в Шанхае. Этот город подходил для поставленной мною задачи — проникнуть в артистические круги Китая — куда лучше, чем все мои пристанища в Маньчжоу-го. Шанхай мне всегда нравился, пусть даже от него и разило западным духом. Особенно я любил гулять перед зданием британского консульства, что на другой стороне реки Сучжоу, с его громадным газоном, который местные работяги разглаживали до состояния бильярдного стола, таская по нему тяжеленный каток, чтобы англичане и здесь могли играть в свой крикет. По весне я любил вслушиваться в разговоры высокомерных англичан, сидевших над чашками с чаем, и говорил себе: ну, вот и пришла наша очередь. Слишком долго они управляли азиатами. Теперь главными будем мы. Они еще будут кланяться самому ничтожному японскому полицейскому, чтобы выйти за территорию своей жалкой концессии.

Но я забегаю вперед. Канун нового, 1941 года. Сунув чаевые в руку швейцара в «Бродвей Мэншен», я прошел домой и отправился в спальню, чтобы переодеться для вечера, которого ожидал всю неделю. Моей гостьей на премьере нового фильма в кинотеатре «Катэй» станет подающая надежды молодая актриса Бай Ю. Очаровашка с нахальной улыбкой и китайскими ножками, длинными, плотными, стройными, — просто сойти с ума. Ее молодая грудь гордо вздымалась всем на обозрение, а попка в форме персика была уже готова к ласкам опытного мужчины.

Вот почему я хотел предстать перед ней в наилучшем виде. Я залез в ванну и довольно долго отмокал в мечтах о том, что я сделаю с этой шалуньей. Потом вылез, открыл платяной шкаф. И, к своему ужасу, обнаружил там картину полной разрухи. Каждый предмет моей одежды: китайские халаты, летние кимоно, форма Квантунской армии, мой белый шагреневый костюм, сшитый лучшим шанхайским портным Си Си Лао, французские рубашки от Шарве и даже мои итальянские галстуки — все было изрезано в клочья. Обрезки льна, шелка и шерсти были перемешаны так, будто в моем шкафу бушевал дикий зверь. Какой маньяк мог это сделать? Я терялся в догадках, но придумать ничего не мог. И, только включив свет в ванной, чтобы ополоснуть лицо холодной водой, удивился — как я не заметил этого раньше? Сильными, почти мужскими мазками на зеркале были выведены элегантные китайские иероглифы:

«В твоей жизни не может быть двух Ёсико. Ты сделал неправильный выбор».

Ко вспышкам женского гнева мне не привыкать. Особенно к этому склонны китаянки. Чего только я не натерпелся с ними: слез, воплей, проклятий, побегов с моими деньгами. Но впервые в жизни жертвой бешеной ревности стал весь мой гардероб. Особенно злило то, что этот бессмысленный акт разрушения был просто капризом. Возможно, иногда я слишком вольно распоряжаюсь своими чувствами, срывая цветы удовольствия там, где могу их найти. Но, в конце концов, я мужчина. Не могу же я ощущать вину за то, чего не совершал. Да еще перед женщиной, которая знает меня лучше, чем моя мать. Как она может так плохо судить обо мне? Объяснение напрашивалось только одно: это сумасшествие настоящей любви.

В мартовском Синьцзине,как водится, стояли жуткие холода. Из-за метелей и снежных заносов даже «Азиатский экспресс» опоздал с прибытием. Что, должен отметить, случалось очень редко. Так редко, что этот ничего не значащий случай закончился самым печальным образом. Машинист нашего поезда, взяв на себя личную ответственность за столь непростительное опоздание, бросился под колеса экспресса, прибывавшего из Даляня. И по крайней мере, получил посмертное искупление грехов в виде сочувственных упоминаний в утренних газетах. Возможно, этот печальный инцидент подействовал на меня сильнее, чем я ожидал, но беспокойство уже поселилось во мне.

Амакасу вызвал меня в Синьцзин для участия в совещании. Обычно я всегда с удовольствием посещал маньчжурские киностудии, чтобы услышать самые свежие сплетни. Но в этот раз что-то очень гнетущее ощущалось в самом этом зимнем воздухе. После Шанхая широкие проспекты столицы Маньчжоу-го казались пустынными. Казалось, только солдаты и полицейские слонялись по ним под ледяным ветром и сбивались в теплые компании по ночам, а все местные жители сидели по домам на окраинах.

На заседании Клуба поклонников Ри Коран я присутствовал второй раз. По этому случаю в громадной, жарко натопленной гостиной отеля «Ямато» народу собралось еще больше, чем прежде. Постоянные члены клуба, включая Киси и Есиоку, уже давно приехали и, рассевшись перед камином в больших, плотно набитых кожаных креслах, грели руки, протягивая их к огню. С ними был высокопоставленный офицер из военной полиции, которого я не знал. Я, как и все, не очень-то любил военную полицию. Мы жили в страхе перед ней, даже если сами служили в Квантунской армии. Но этот молодой офицер по имени Тода еще и держался как форменный хлыщ — постоянно поправлял отутюженную складку на брюках и смахивал пылинки с коричневых ботинок, всем своим видом демонстрируя высшую степень нетерпения и чванливости.