Иэн Бурума - Ёсико

О вечеринках у Кавамуры по Шанхаю ходили легенды. Жил он на большой и уютной вилле в европейском стиле недалеко от проспекта Жоффр. Через залы и комнаты его виллы прошло множество знаменитостей, включая даже Марлен Дитрих, с которой у него, по слухам, был роман, причем еврейский ее любовник, Джозеф фон Штернберг, также не раз гостил в этом доме. Кавамура боготворил фон Штернберга. Всем показывал стул в своем кабинете, на котором однажды сидел великий режиссер. И перед тем как усесться на это священное место самому, с любовью протирал носовым платком блестящую кожаную поверхность. «Учитель!» — бормотал он, точно священник молитву.

Поэтому, когда Кавамура пригласил меня на свою вечеринку, а Ёсико планировала тогда же оказаться в центре города, мне показалось, что само это совпадение — прекрасная возможность представить их друг другу. К моменту, когда мы прибыли, гостиную заполонили китайцы. Чжан Шэхван, глава киностудии «Мин Цин», явился со своей новой любовницей, молодой светской потаскушкой Цзян Цинь, [22] Цзян Цинь (1914–1991) — киноактриса, одна из самых влиятельных женщин в истории Китая XX в., последняя жена Мао Цзэдуна. В Шанхае описываемого периода была арестована за революционно-подрывную деятельность, но отпущена три месяца спустя. которая позже примкнула к коммунистам в пещерах Янаня. Бу Ванканг, знаменитый кинорежиссер, беседовал с Динь Линем, романистом. А в углу сидел Сю Йен, драматург, не раз получавший предупреждения от наших цензоров, и смеялся над шутками актера Чжао Дана. Сам Чжао, окруженный толпой поклонников, лицедействовал, изображая типичного квантунского офицера и выкрикивая команды на корявом японском языке. Громче всех смеялся Кавамура. Я заметил, как смех замер у всех на губах, когда мы с Ри вошли в комнату. Воспоминания о сцене с пощечиной были еще свежи. Мне сразу стало неловко — но вовсе не от их злобных пародий, а из-за Ри. Политика всегда сбивала ее с толку. Как и неприязнь, которую ей выражали.

Все вокруг громко жаловались на мелочные придирки японских цензоров, на ограничения, введенные в китайском городе под японским контролем. Что, впрочем, совершенно не беспокоило Кавамуру, который продолжал обходить комнату за комнатой, широко улыбаясь гостям и заботясь о том, чтобы всем было уютно. Мне даже почудилось, будто ему нравится эта атмосфера. Конечно же я и раньше слышал, как китайцы ведут подобные разговоры, и со многими их доводами соглашался, но на этот раз счел неприемлемым, чтобы такие беседы слушала Ри. От всего этого она и так настрадалась, когда училась в Пекине. К тому же ее могли скомпрометировать. Поэтому я решил, что нам лучше уйти, даже несмотря на обещания Кавамуры открыть еще шампанского и заверения в том, что «мы среди друзей». Когда же я начал настаивать, он наклонился ко мне и сказал, обдав легким запахом алкоголя и сигар: «Друг мой, наш народ не имеет ни малейшего представления о том, как японцев здесь презирают. И это наша вина, это вы понимаете?»

Я был очень удивлен цинизмом Кавамуры. Пожалуй, он в чем-то был прав. Но я все еще верил в нашу идею. Без веры в то, что считаешь правильным делом, твоя жизнь бессмысленна, как нескончаемая вечеринка. Поэтому я утащил Ри от Чжао Дана и Чжана Шэхвана, которые преодолели свою сдержанность и уже теснили ее в угол, точно пара диких котов, ждущих момента, чтобы напрыгнуть на добычу. Бедный ребенок, ей так нравилось внимание окружающих. Ради ее же блага мне пришлось это прекратить.

Я не стал рассказывать Амакасу об этой вечеринке и о том, как вел себя Кавамура, потому что на самом деле тот был замечательным человеком, который по-настоящему заботился о Китае. Конечно же в каждой корзине слив всегда найдется несколько гнилых, которые вечно подпорчивают остальное. Так было и в Китае. Я остро это чувствовал, когда видел кучку офицеров военной полиции, с важным видом заходящих в китайскую лавку и забирающих все, что им приглянулось, бесплатно. Или когда проходил от Садового моста к своему «Бродвей Мэншен» и смотрел на местных, часами стоявших в длинных очередях — на зимнем ли холоде, в летнюю ли жару или под проливным дождем — лишь затем, чтобы получить несколько ударов палкой за малейшее нарушение правил, которых они почти не понимали. А когда седого старика ударили по лицу перед всей его семьей за то, что он недостаточно низко поклонился одному из наших солдат, старый китаец ничего не сказал, но презрение в его глазах я не забуду до самой смерти. Я видел, как одетого в лохмотья маленького мальчика два солдата секли хлыстами за то, что он пытался украсть картофелину, всего одну картофелину, чтобы не умереть от голода. Это был всего лишь мальчуган лет пяти. А японцы, гражданские, шли себе по мосту, притворяясь, что ничего не видят. Я слышал душераздирающие вопли его матери, но ничего не сделал, поскольку тоже спешил по своим делам на другой берег реки.