Сергей Самсонов - Проводник электричества

В лаборатории, в линейном ускорителе уединенного сознания он будто ставил некие физические опыты со звуком, как будто проверял чужие способы дыхания на прочность — что устоит, что выдержит, а что рассыплется в космическую пыль, оплавится и потечет, как снежная подтаявшая баба, как леденец на палочке. Ему казалось, в этих радикальных контроверзах в итоге уцелеет только неподдельно прочное и рано или поздно родится, как в реторте, — вот он, Камлаев, сможет синтезировать — принципиально новый элемент, аналогичный, соприродный утерянной частице Бога.

Он все перебирал B си-бемоля, А ля, С до, Н си, как прутья кристаллической решетки, как формулы частицы ничем не замутненного первоистока; в скрежещущем Коллаже на тему BACH для струнных, гобоя и фортепиано он пропустил высокородно-величавое, невозмутимо-плавное струение сарабанды сквозь мясорубки полномерных, на все полутона октавы, кластеров, так что и мать родная не узнает, но даже в этом лязгании тяжелых жвал и подыхающем сипении звучало, зарницей простреливало хмарь спокойное благоговение изначального строя: инициалы лейпцигского кантора светили негасимо.

Идей было — не выструить, как в брюхах идущего на нерест косяка, лишь успевай взрезать от жабр до хвоста да расфасовывать по банкам с надписью Caviar по кругу. Берлин и Лондон, Бостон и Нью-Йорк затрепетали в такт: гут, бьен, Камлаев, брильант, вандефул… он с самого начала стал в мире эталонным, штатным возмутителем спокойствия, но только эти полистилистические бури все больше проходили стороной, как будто мимо самого Камлаева.

За стоячим столиком в углу заливали бензобаки «северным сиянием», закусывали половинками вареного яйца, балтийскими шпротами на бумажных тарелочках с гофрированным краем.

— Двадцатый век отринул универсальность всякого порядка в пользу анархизма творящей личности, аминь, — Камлаев быстро говорил. — Герметизм додекафонии перешел в безвыходно всеядную полистилистику. То, что нам кажется дорогой, да, на самом деле есть тупик, тупик с рационально-точным монтажом разновременных стилевых пластов, господством хаоса и пустотой в качестве опоры. Ну то есть ясно, что это как бы, да, такой второй язык, которым мы сегодня говорим о музыке как об утраченном сегодня повсеместно первом языке. Мы как бы критикуем, да, все ныне существующее — смотрите вот, что стало с Бахом… вот это трупное зловоние, которое все время создается набором и повтором тривиального… но только в том и дело, что то, что борется с потемками, само есть тьма, и, иронично критикуя, ты рано или поздно сам обвалишься в убийственное тождество с предметом своей критики.

Плечистые скоты в борцовках, стоявшие с их бандой по соседству, ловили птичье чириканье качавшегося на волне ученой речи Эдисона и зыркали с непонимающей ненавистью: мутная наволочь в глазах, конечно, не сулила ничего хорошего.

— Послушай, что он говорит? — мычал со шпротиной в зубах Боровский, малиново-пятнистый, с растрепанным облаком рыжих кудряшек… закашлявшись, бил себя в грудь. — Скажи ему! Ведь это гениально, что ты сделал, Эдик. Все попросту оглохнут в Горьком, такое это будет обнуление слухового опыта. То, что ты сделал, — это просто революция… вот двадцать первый век, за уши мы его одним рывком, ты понял!

— Я, если честно, предпочел бы эти уши отпустить. — Камлаев невесело хмыкнул. — А потому что дальше что? Когда все разнородные пласты утратят собственную знаковость, они уже не смогут противоборствовать друг с другом. Когда все равнодопустимо и почвы для конфликта нет, откуда взяться молнии, ничтожной вот хотя бы искре? Что мы имеем? Свальный грех обесцененных техник и обесцененных верований, за ними стоящих, — такая абсолютно гладкая поверхность, плоскость, да, как этот стол, и что-то манной кашей по нему размазано… вот вертикали нет, вот этого не существует больше измерения.

— Слышь ты, чушка, — тут рявкнул на Камлаева скотина за соседним столиком, — ты че тут закурил? Не в курсе — не положено?

— Положено, где мной наложено, — автоматически оскалился Камлаев.

— Ты че сказал, петух? — Бычара шаркнул столиком, полез, готовый наскочить, другие трое тоже напряглись, готовые швырнуть себя на видового своего врага… пожалуй, слишком трезвые, — мелькнуло у него в башке разрядом, — сейчас развяжут драку, набегут менты, утянут в отделение, снимут с поезда… такое может быть, бывало, провокация. Им надо там, в конторе, план по пресечению выполнять музыкальных бесчинств. — Туши, пока не схлопотал.