Борис Алмазов - Охваченные членством

А в Интернет урюпинцами подано сообщение, что «памятник расположен на пьедестале одного из вождей революции, поскольку от него ничего, кроме вреда, урюпинцам не было, а от козы пятую сотню лет одна польза. А коло того памятника, круглы сутки, стоить вооружьеннай казак при шашке, а на ночь от тыя козы рога откручивають и сдають на сохранению в банк, бо оны золотыя».

Не миновали мой Урюпинск лихая пора крушения социализма и всевозможные перестройки, так что спасаются мои земляки, как и прежде, молитвой, трудом, шутками да смехом.

А по субботам и по воскресным вечерам весь город выходит на центральную площадь плясать. Эту пляску по НТВ показывали. И это не художественное кино, а чистая правда.

Времена нынче больно тяжелые. Беспросветные по кудова идут времена.

Незабвенный голос Николая Литвинова, золотой ласковый голос моего детства. Одно из немногих радостных моих сокровищ той поры. И все же...

— Мой маленький друг! Сегодня я расскажу тебе казачью сказку!

— Мне! Казачью!..

Хватаю свою любимую скамеечку и усаживаюсь перед черной тарелкой громкоговорителя. Стараюсь не пропустить ни одного слова, ни одного обертона голоса обожаемого моим поколением Николая Литвинова. Вот только примус гудит и мешает... Ничего не поделаешь.

— Бабушка! Казачья сказка! Наша!

Бабушка выпрастовывает ухо из-под туго повязанной черной косынки. И слово-то «казак» еще полузапретно. Во всяком случае, бабушка не разрешает мне никому рассказывать, что мы — донские казаки, что мы — хоперцы.

— Сядь поближе, мой дружок! Ты приготовился слушать?

— Да! — выдыхаю я в ответ.

— Тогда слушай... Казачья сказка...

Сердце сладко замирает от ожидания.

— Давным-давно... жил-был бедный казак...

— Выключай, — с горьким вздохом говорит бабушка. — Это не казачья сказка! Выключай.

Август. Раскаленный полдень. Сквозь белесую мглу глядит багровый глаз солнца. В хуторе полная тишина. Ни одного человека на улице, собаки и ребятишки забились в курени, ища прохлады за плотно затворенными ставнями. Над сельсоветом безжизненно обвисает линялый красный флаг.

И все же над высоким плетнем возникает голова на тощей шее в холщовой фуражке. Горбатый профиль и клин бороды делают ее похожей на полумесяц над татарской мечетью.

Разговор первым начинает старик из-за плетня.

— Гражданин-товарищ, позвольте на минуточку. К примеру, у вас закурить не найдется?

— Не курю.

— Это правильно. Я тоже бросил курить... свои... а чужими, вишь, не угощають... Я так понимаю, вы из города прибыли.

— Так точно.

— А вот антиресуюся — борода при вас по моде аль по вере...

— По склонности...

— В смысле?

— Нравится.

— Угу. А сами-то из каких будете?

— Из жидов.

Дед отшатывается. Но, видя крест в вороте моей рубахи, политично говорит:

— Явреи народ древний и законодательный.

— Как так?

— Ране по Христову закону жили, теперя вот по Марксу...

— А у вас водички не будет?

— В смысле?

— В смысле попить...

— Дак вон колодец на площади... Пей не хочу.

Но я уже был у того колодца. Он заперт и ведра там нет.

— А энт у вас вон, папаша, чего?

— Хде?

— Да вона сзади...

— А... Энт колодец. Дак туды кошка упала... Утопла бедная, утопла. Така была кошечка складная, ласковая... Да шустра така...

— А вы-то как же?

— Дак мучаемся, сынок, мучаемся...

— Да... папаша. Ну, а как же казачье гостеприимство?

— Дак энт когда мы казаки были, а нонь мы все колхозники. Пролетерьят.

— И то гляжу.

— А сам-то нешто казак?

— Татарин!

— Ну-ну-ну... Дед, значить, казак, отец — сын казачий...

— А вы, папаша, — катях собачий...

Дед сдвигает фуражку на лоб и глядит на меня пронзительными синими глазами из-под кудрявых седых бровей.

— Я-то ладно, а вот ваш дедушка примерно в каких служил?

— В наших.

— А чином?

— Первого Донского Суворова-Рымникского полка хорунжий... Их уж последышки в двадцатом в Новороссийске...

У старика на тощей шее лифтом скачет кадык. Трясется турецкой туфлей задранная бороденка.

— Маша! — кричит он тонким голосом. — Иде ты раскурынилась! Иде тебя нет! Отчиняй калитку! Гость в дом! Погодь, сынок, я хоть шаровары надену... Ступай вона в калитку. Батюшки... гость... какой... Да плюнь ты, сынок, на эту воду! Нешто мы зараз воду пить станем?

Через несколько часов, когда безжалостное солнце касается земли, а я от сытости с трудом дышу, сидя в саду под вишнями за широким столом, сплошь уставленным угощением, мы все еще продолжаем вычислять, не приходимся ли друг другу родней...