Борис Алмазов - Охваченные членством

Нимфа же, напротив, устав упираться лбом и ладонями в стену и являть народонаселению района полнолуние, не получая никаких поступлений, удивилась и стала шарить позади себя рукой, дабы при дать искомому предмету нужное направление.

Милиционер, на гранитном лице которого сквозь печать незыблемости закона все же проступало глубокое отвращение, не дрогнув, вложил в «ея жадно протянутую руку» регулировочный жезл.

Жезл являл собою техническую новинку автоинспекции и представлял собой пластмассовую трубу с рукоятью сорока сантиметров длиною и семи в об хвате, в которой размещались лампочки и батарейки.

Нимфа страстно вцепилась в жезл, но, ощутив его размеры, ахнула и медленно обернулась! Ее трезвеющий взгляд с трудом пробился сквозь алкогольные градусы и с ужасом вперился в техническую новинку ГАИ.

Немой, как Медный всадник, милиционер щелкнул невидимым выключателем, и жезл стал нервно пульсировать мигающим светом...

Тут подъехал «воронок» и увез всех участников и участок...

Хуже всего на свете — быть русским.

Чтобы проникнуться этой мыслью, русским быть не обязательно. Московский вокзал. Интуристовский чартерный поезд дрогнул, проводницы стали и дверях вагонов, готовясь к отправлению.

По опустевшему перрону летит трудящийся Востока, не то азербайджанец, не то грузин. Все как положено: орлиный профиль, кепка-аэродром, безумные глаза, готовые выскочить из орбит. Неподъемные тугие чемоданы в обеих руках! Из последних сил пытается закинуть их в тамбур вагона. Не тут-то было, проводница, как Александр Матросов амбразуру, закрывает дверь своим телом с криком:

— Сюда нельзя! Только для иностранцев!

Ва-а-ах...! Пачэму руском лудям никогда ничего нигдэ нельзя?! — разносится над перроном стон кавказского человека, волею случая оказавшегося и шкуре представителя великодержавной нации.

Мой приятель Николай Кирсанов — настоящий донской калмык — «бузава». С его лицом можно играть и самурая, и Чингачгука. Сидим в ростовском ресторане. Официант-негр.

— Но-ко позови метра...— командует Коля.

Подкатывается метрдотель — еврей с лицом бедуина.

— Где салфетки? — возмущается Николай. Либо салфетки, либо ставьте чашку с лимонной водой для полоскания пальцев! Ну что такое! Честное слово! Мы же все-таки — европейцы!

Коля Кирсанов прет, без очереди, в автобусную кассу. Давка страшная. Народу тьма.

— Пропустите! Пропустите! На самолет опаздываем!

— Да это же автобусная касса...

— Эх, мил человек. Нам на автобусе к самолету, потом самолетом, потом поездом и еще немножко на собаках...

— Ну, раз так...

— Девушка, два билетика в Элисту.

— Слушай, — спрашиваю я его, покидая почтительно расступающуюся перед нами толпу, — а далеко до Элисты-то?

— Да тут рядом! Сто двадцать километров. Через два часа дома будем! Ну, чего ты ухмыляешься! Должен же я со своей косой рожи хоть какую-то пользу иметь. Зря у меня, что ли, дед урядником Донского войска был... А мы, казаки, завсегда всех объегорим! А куда деваться!

Разгул демократии, пир приватизации. Чванливые америкосы, словно сошедшие с обложки приснопамятного журнала «Крокодил», при бабочках, безупречных пластмассовых зубах и сигарах, которые по-чему-то не курят, но во рту держат, едут посмотреть предназначенный для так называемых «инвестиций» гигантский кирпичный завод, когда-то гордость сойотской промышленности. За окнами «Мерседеса», сквозь капли дождя на стеклах, разбитый грузовиками асфальт дороги, покосившиеся фазенды пригородного совхоза, за которыми на берегу широкой темной и грозной Невы, словно освежеванные, наглые туши новорусских коттеджей, выстроенных из того самого кирпича, которого как раз и не хватило при погашении долгов кирпичному гиганту.

Америкосы что-то рокочут сквозь зубы, стараясь не сильно выказывать своего презрения к нам, двум русским дуракам, призванным их сопровождать. Толстые свитера, безупречная стрижка, крепкие ботинки, удобные непромокаемые куртки... Новые хозяева едут. Учителя жизни!

Наконец бывший гигант — вдали корпуса с выбитыми окнами, за огромной лужей, в которой останавливается «Мерседес», закрытый шлагбаум. А вокруг ни шагов, ни машин... На вопли мерседесовского гудка выскакивает сержант стройбата, словно выпавший из кинохроники об обороне Сталинграда.