Сергей Юрьенен - Нарушитель границы

— Они что, по расписанию атмосферу отравляют?

— По ночам, когда люди спят. А пахнет тебе хлебом потому, что кушать хочется, — заключила Эльза. — Погоди, сейчас придем…

— Куда?

— В плохое место не приведу, не бойся. Некоторое время мы поднимались главной улицей микрорайона, мимо больших пятиэтажек, глядящих друг на друга темными фасадами. Потом Эльза свернула в проезд направо, и нас объяла темнота двора. Вслед за ней я поднялся на крыльцо подъезда, поспешил перехватить тугую дверь.

— Капуста в подвалах гниет, — оправдалась она за дурной запах в тамбуре.

— А что там капуста делает? — удивился я.

— Жильцы в подвалах держат. Квашеную. Картошку тоже, — и открывая вторую дверь: — Ступенька, осторожно…

На лестнице было темно. На площадке первого этажа Эльза остановилась, и я налетел на нее, а налетевши — как-то само собой получилось — обнял.

— Ты с этим погоди, — высвободилась она, расщелкивая сумочку и звеня ключами. Вслепую открыла дверь квартиры, и вслед за ней я переступил порог.

— Вот ты и внутри, — сказала она, включая свет.

— Да, — усмехнулся я своему отражению в зеркале прихожей. — Спасибо. Но это как-то непохоже на деревню.

— А ты думал, что я такого, как ты, в Слепянку поведу? Тут ванная. Тут, будет нужно… Туалет.

Она включила свет на кухне, где на белом кухонном шкафу в белом керамическом тазу разрослась алоэ. Обошла стол, на котором была половину засохшего батона дополняла неумело вскрытая банка рыбных консервов, и со стоном облегчения повалилась на стул, поставленный спинкой к стене. Тут же поднялась и убрала со стола, вымыв под раковиной консервную банку, которую поставила на подкрылок газовой плиты — горелые спички бросать.

— Цивилизация, да? Мне б такую квартирку. Ничего больше в этой жизни не хочу.

— А эта чья?

— Эта одних тут… долго объяснять. В общем, доверили мне ключи. Присматривать, чтоб не обокрали. Цветы поливать. А сами на юге отдыхают. Богатые люди.

— Ничего, — утешил я Эльзу, — будет и у тебя такая.

— Откуда?

— Государство даст.

— К пенсии, может и даст. Только взамен всю жизнь сначала отберет. А тогда мне зачем? Внуков няньчить? Нет, мне б мою жилплощадь сейчас. Сейчас бы дали, я б в рассрочку ее хоть по гроб жизни отрабатывала с моим бы удовольствием, — так нет… мыкайся по углам. Алеша? — Я оторвался от виноватого созерцания ее рук, небольших таких крепких девичьих рук со следами ожогов, с облупившимся маникюром на ногтях и золотым обручальным кольцом на положенном пальце… — Чего скучаешь, давай поиграемся! Я почувствовал, что краснею.

— Во что?

Насмешливо она сказала:

— В папу с мамой. В чего ты с девчонками играл, когда был маленький.

— Я не играл.

— Оно и видно, — как бы с сожалением бросила она. — Нет, серьезно? Давай поиграем, как будто все это наше. Квартира, и все тут. Твое и мое.

— А мы кто?

— Как кто? Не полюбовники ж. Муж с женой, по закону.

— Давай. Только ты, — показал я глазами, — кольцо сними.

— Не все ли равно? — Она сняла кольцо. — Золотое, между прочим. — Положила на стол. — Некоторые придают этому значение, я нет. У нас из КБ один женатик глаз положил на одну стерву из ОТК. Незамужняя она. Уж так он ее обхаживал-обихаживал. А сам кольцо носит. Ладно, та ему говорит, дам разок. Но если ты меня вот этим кольцом, значит… Понимаешь? Ну, чтоб с пальца переснял на причинное место. Этим она, значит, отомстить жене того хотела, что та мужняя жена, а она так. Есть же такие стервы, да?

— А тот?

— Надел. Я взглянул на ее кольцо, оценивая диаметр. — Не может быть.

— Было ж.

— Как же он ухитрился?

— Откуда я знаю? Инженер он, — с некоторым пренебрежением пояснила Эльза. — Как-то протащил. В спокойном состоянии, думаю. Ну а потом возбудился. Обратно не снять. Та уже в «неотложку» звонит, а ей отвечают: «Слесаря вызывайте. Из Бюро добрых услуг». И смех, и грех. Спасли, короче, но позор, конечно. И кольцо пропало.

— А жена?

— Что?

— Жена его бросила?

— Почему? Живут.

— Абсурд! — сказал я. — Все эти наши браки одно вранье и бессмыслица.

— Что вранье, то да, а насчет бессмыслицы… Жить-то надо. Попробуй на одну зарплату выжить. На две и то… еле-еле, знаешь.

Передо мной открылась вдруг такая беспросветная и гнусная перспектива, что вместо обычной тревоги, которая нормально сквозила мне в душу из неизвестности будущего, я почувствовал тошноту.

— И вообще вся эта «взрослая» жизнь, — обобщил я, — говно. Ненавижу. И играть в нее с тобой не буду.